Читать книгу Искушение едой. Обжоры или гурманы? - - Страница 7

Какие библейские эпизоды лежат в основе понятия чревоугодия? В Библии нет явного перечисления всех семи смертных грехов: в Десяти заповедях не упоминается чревоугодие, а Евангелие от Матфея гласит, что «человека делает нечистым не то, что входит в уста, а то, что исходит из уст»[13] (Мф. 15: 11). Тем не менее Ветхий Завет содержит множество сюжетов, которые с ранних времен христианства истолковывали как осуждение чревоугодия. Так, отказ Исава от своего первородства ради чечевицы (Быт. 25: 29–34) символизирует слабость перед сиюминутным желанием поесть – тем более что речь идет о дешевом и простом блюде. Любострастные танцы Ноя из-за алкоголя привели к проклятию потомков его сына Хама (Быт. 9: 20–27). Кровосмесительная связь Лота с дочерьми (Быт. 19: 30–38). Смерть Олоферна от руки Иудифи, которая застигла его в пьяном угаре (Иф. 13)… все эти сцены призывают к порицанию пьянства.

На пути к Земле обетованной народ Израиля впадает в идолопоклонство, как только начинает желать пищи вкуснее манны небесной (Чис. 11: 4–6). Это осуждение гастримаргии, раскрывающее обжорство как восхваление желудка и мысли только об удовлетворении его желаний. А еще и казнь Иоанна Крестителя по распоряжению Ирода во время бурного пира… Итак, существует множество библейских эпизодов, иллюстрирующих осуждение чревоугодия. Более того, первородный грех, возможно, тоже стоит отнести к Гуле. В истории о рае змей-искуситель спрашивает Еву:

Правда ли Бог сказал: “Не ешьте ни с какого дерева в саду”? Женщина ответила змею: “Мы можем есть плоды с деревьев сада, но Бог сказал: ‘Не ешьте плодов с дерева, которое посередине сада, и не трогайте их, иначе вы умрете’”.

– Нет, вы не умрете, – сказал змей женщине. – Просто Бог знает, что, когда вы съедите их, ваши глаза откроются и вы станете как Бог, познав добро и зло. Тогда женщина увидела, что плод дерева был хорош в пищу и приятен на вид и что дерево было желанно как источник мудрости; и она взяла один из плодов и съела. Она дала плод и мужу, который был с ней, и он ел его[14] (Быт. 3: 1–7).

И действительно, средневековые богословы, за исключением Августина, считали первородным грехом не только гордыню и непослушание, но и чревоугодие. В работе, посвященной истории творения, епископ Милана и Отец Церкви Амвросий Медиоланский в IV веке писал: «И не успела появиться пища, как наступил конец света», – чревоугодие «навеки изгнало человека из Рая, в котором он царствовал». Обратимся к словам проповедника XIII века Фомы Чобхэмского: «Чревоугодие есть порок отвратительный, ибо первый человек на земле нашей пал от руки его. Если же и считать первородным грехом гордыню, как считали многие, именно чревоугодие обрекло Адама на страшную участь, как и весь род человеческий». Чревоугодие считалось не просто грехом первородным, а настоящим порождением похоти.

Но вернемся к истории о рае: вкусив плод, Адам и Ева «узнали, что наги, и сшили смоковные листья, и сделали себе опоясания»[15] (Быт. 3: 7). Уже в V веке в трудах монаха Иоанна Кассиана два плотских порока – чревоугодие и похоть – тесно переплетены друг с другом, так, что первое неизбежно порождает второе. Более того, папа Григорий Великий указывает и на анатомическую взаимосвязь двух пороков: «…в самом расположении частей тела человека детородные органы помещены под чревом. Посему, когда чрево безмерно наполняется, людей охватывает вожделение». Иконография искусительницы Евы отражает эту ассоциацию: яблоко, которое она предлагает, твердое и круглое, неизбежно напоминает обнаженную грудь. Так, даже в языке слово carne «застревает» между Гулой и Люксурией и обозначает одновременно и плоть, и мясо.

Новый Завет полон отрывков, толкование которых подтверждает неразрывный союз двух пороков, а также роли Гулы в первородном грехе – согласно классическому прочтению, подчеркивающему параллели между Заветами. Первое послание Иоанна Кассиана гласит: «Ибо все, что в мире: похоть плоти, похоть очей и гордость житейская, не есть от Отца, но от мира сего» (1Ин. 2: 16). Это место традиционно считается отсылкой на смертные грехи, и «похоть плоти», названная первой, намекает на Гулу и Люксурию, а значит, к первородному греху. Особенно показательно, когда истощенный Христос после сорокадневного поста в пустыне подвергается искушению дьявола, и прежде всего он противится желанию поесть:

«И приступил к Нему искуситель и сказал: если Ты Сын Божий, скажи, чтобы камни сии сделались хлебами. Он же сказал ему в ответ: написано: не хлебом одним будет жить человек, но всяким словом, исходящим из уст Божиих» (Мф. 4: 3–4).

А в Послании к Филиппийцам апостол Павел предупреждает: «…их конец – погибель, их бог – чрево, и слава их – в сраме: они мыслят о земном» (Флп. 3: 19). Средневековые богословы и проповедники видели здесь подтверждение своей трактовки Бытия, связывающей чревоугодие с первородным грехом. Не случайно иконографическое изображение ада – в огне, заточении и дыму – вдохновлено миром кухни: врата тьмы символизирует зияющая пасть звероподобного дьявола, поглощающего грешников. Отвечая за греховную природу человека, Гула отпечаталась даже в образах ада.