Читать книгу Геометр - - Страница 3

Встреча в парке «Липки» была назначена на десять утра, но Губенко приехал на полчаса раньше. Ему нужно было прийти в себя, выстроить в голове хаос вчерашних откровений. Старая беседка, некогда изящная, а теперь облезлая, стояла на пригорке, с которого открывался вид на сплетение городских крыш – старых, покрытых патиной времени, и новых, сверкающих на утреннем солнце.

Никита Борисов пришел минута в минуту. Высокий, худощавый, в потертой кожанке и с рюкзаком за плечами, он больше походил на путешественника, чем на архитектора. Его лицо было напряженным, глаза быстро и оценивающе скользнули по Губенко, по окрестностям, будто считывая невидимую информацию.

«Лев Андреевич», – кивнул он, пожимая руку. Рукопожатие было крепким, ладонь шершавой от работы с материалами. «Выглядите так, будто увидели призрака. Или… кое-что похуже».

«Что-то вроде того, – признался Губенко. Он решил не тратить время на предисловия. – Водонапорная башня Киприанова. Почему вы так за неё бились? Не только из-за архитектурной ценности, я чувствую».

Никита сел на скамью в беседке, достал из рюкзака потрепанный альбом и развернул его. Там были не чертежи, а зарисовки, карты, испещренные стрелками и пометками.

«Город – это не просто набор улиц и зданий, Лев Андреевич. Это живой организм. Со своей энергетикой, ритмом, точками напряжения и покоя. Есть места… сильные. Узлы. Башня Киприанова – один из таких. Она стоит на древнем подземном ключе, её построили именно там не просто так. Она, как камертон, – говорил Никита, и его глаза загорелись фанатичным блеском. – Она стабилизировала энергетику всего этого района. Волков, продавая участок под снос, не просто уничтожал памятник. Он ломал естественный порядок. Выпускал… напряжение».

«Какое напряжение?» – спросил Губенко, мысленно отмечая совпадение терминов: «порядок» у Марии Степановны, «естественный порядок» у Борисова.

«Представьте плотину. Вы разрушаете её камень за камнем. Вода начинает сочиться, затем течь, затем – хлынет потоком. Только здесь вода – это сила места. Неосязаемая, но реальная. И когда она вырывается на свободу, она привлекает внимание. Разную». Никита посмотрел на Губенко пристально. «Вы сказали про спираль. Я читал старые записи, легенды. Сущности, которых называли «стражами равновесия» или «чертежниками реальности», оставляют подобные знаки. Они приходят, когда баланс нарушен катастрофически. Чтобы… восстановить его. Радикальными методами».

«Убийством?»

«Устранением источника диссонанса, – поправил Никита. – Для них человек, ломающий узлы, – как раковая клетка для организма. Его удаляют. Волков стал первой такой клеткой».

Логика, пусть и извращенная, начала проступать сквозь туман. Губенко достал блокнот.

«Значит, если мы найдем другие «узлы», которые находятся под угрозой или уже повреждены благодаря деятельности Волкова или его фирмы, мы сможем предсказать следующую цель?»

«Теоретически – да. Но я не убийцу ловить предлагаю, – Никита провел рукой по карте в альбоме. – Я предлагаю понять логику. А потом… защитить следующее место. И его хранителя. Если, конечно, он ещё жив».

«Хранителя?»

«Да. Часто у таких мест, особенно старых, есть неформальные хранители. Люди, которые подсознательно или сознательно тяготеют к ним, поддерживают их. Садовник в старом парке, сторож в заброшенной усадьбе, коллекционер, чей дом стоит на разломе… Они, сами того не ведая, подпитывают узел своей энергией, вниманием, любовью. И он, в свою очередь, защищает их. Пока баланс не нарушен извне».

Губенко вспомнил спираль на столе Волкова. Подпись. Счет.

«Значит, следующий удар может быть не по бизнесмену, а по такому… хранителю?»

«Если он воспринимается системой как часть проблемы – да. Если он допустил, чтобы его место осквернили, или сам нарушил его гармонию». Никита замолчал, что-то обдумывая. «У меня есть… карта. Неполная. Сделанная по ощущениям, старым картам, легендам. Там отмечены ключевые узлы города. Я сверил её с недавними сделками по недвижимости, которые проходили через контору Волкова. Есть несколько совпадений. Одно – самое тревожное».

Он перелистнул страницу и указал на эскиз – сложный рисунок частного сада с лабиринтом из живой изгороди, прудами, альпийскими горками. Рядом была приклеена вырезка из журнала о ландшафтном дизайне.

«Ботанический сад Виктора Леонтьева. Он находится в частном владении, в черте города. Леонтьев – потомственный коллекционер, фанатик. Он тридцать лет создавал этот сад, свозил растения со всего мира. Место… невероятной силы. Самый настоящий рукотворный узел. И оно – в списке на продажу. Опять же, через фирму Волкова. Леонтьев, по слухам, в долгах. Вынужден продавать. Сделку вот-вот должны замкнуть».

Холодная тревога сжала грудь Губенко. Он посмотрел на дату на вырезке – месяц назад.

«Мы должны к нему поехать. Сейчас».

«Я пытался связаться, – покачал головой Никита. – Он не отвечает на звонки уже несколько дней. Говорит экономка, что хозяин нездоров и никого не принимает».

«Это уже не болезнь, – мрачно сказал Губенко, вскакивая. – Это предсмертная тишина. Давайте адрес».

Дорога до загородной усадьбы Леонтьева заняла около часа. Высокий кованый забор был приоткрыт. На звонок у ворот никто не ответил. Обменявшись тревожными взглядами, они вошли.

Тишина в саду была неестественной. Не просто отсутствием звуков города, а густой, плотной, давящей тишиной. Воздух был неподвижен. Ни пения птиц, ни жужжания насекомых.

И тогда они увидели.

Сад был мертв. Нет, растения не завяли. Они были… подстрижены. Но не так, как это делают садовники. Каждый куст, каждое дерево, каждая клумба были выстрижены с кристальной, пугающей симметрией. Геометрические фигуры: идеальные шары, конусы, кубы, спирали из самшита. Дорожки были посыпаны разноцветным гравием, выложенным в точные, повторяющиеся паттерны. Это было красиво. Смертельно, стерильно красиво. Как чертеж, перенесенный в реальность.

«Боже… – прошептал Никита, останавливаясь как вкопанный. – Он уже был здесь».

Они побежали по центральной аллее к дому, небольшому особняку в стиле модерн. Дверь тоже была приоткрыта. В гостиной, в кресле у камина, сидел пожилой мужчина в халате. Виктор Леонтьев. Его глаза были открыты, смотрели на очаг, в котором не тлело ни полена. На его лице застыло выражение не ужаса, а глубочайшего, почти философского изумления.

Никита, побледнев, шагнул назад. Губенко, преодолевая оторопь, подошел ближе. Причину смерти предстояло установить патологоанатому, но тело выглядело нетронутым. Если не считать одного.

На груди Леонтьева, поверх халата, лежала сложная композиция из опавших листьев, тщательно подобранных по цвету и размеру. Они были выложены в идеальный фрактал – бесконечно повторяющийся узор, уходящий вглубь самого себя. Шедевр из смерти и увядания.

И на полу, у кресла, на паркете из темного дерева, кто-то или что-то прочертило ту же самую спираль, что была на столе Волкова. Только здесь она была выжжена в дереве на полсантиметра вглубь, будто раскаленным штампом.

Губенко отвернулся, чувствуя приступ тошноты. Он достал телефон, чтобы вызвать группу, но рука дрожала. Он посмотрел на Никиту. Тот стоял, прижавшись спиной к косяку двери, и смотрел не на тело, а в окно, на искалеченный сад.