Читать книгу Художник теней - - Страница 3

Вы когда-нибудь видели какое-нибудь событие, происшествие, ситуацию и думали, что это дежавю?! Сон, например, который сбылся в реальности. Или придуманный вами сценарий, который неожиданно воплотился в жизнь. Я наблюдаю точно такое же событие. Только это не сон. Это вполне реально. Картина, что я нарисовал утром, буквально создаётся на моих глазах в реальности. Я даже несколько раз потёр глаза, думая, что может я сплю и мне всё это снится. Ущипнул себя плечо, говорят, помогает проснуться. Но нет. Не сплю.

Я стоял, и мир сузился до размеров того холста. Того самого, что до сих пор остался стоять на мольберте в моей гостиной. Босоножка с порванным ремешком. Я нарисовал её одной сломанной линией, даже не задумываясь. Просто так легла рука. А теперь она торчала из-под кузова, и ремешок болтался точно так же – наискосок, от пятой фаланги. Лужа. На моём рисунке она была абстрактным пятном – смесь сепии и кармина. Здесь она была жидкой, тёплой, медленно ползущей по щелям между плиткой. В ней плавали осколки белого фарфора. Я нарисовал и их. Два осколка. А здесь их были десятки, но два самых крупных лежали рядом, как я и изобразил. Столик. Тот самый, с кованой ножкой. Он был сломан не пополам, а именно так, как у меня вышло – с неестественным изгибом в верхней трети. Я подумал тогда, что ошибся, нарушил физику. Оказалось, нет. Это физика нарушилась. Машина. Серебристый седан. Я не знал марок, просто набросал силуэт. Но этот… он был точь-в-в-точь. Даже блик на капоте лежал там же, где я положил мазок разбелённой охры. Солнце стояло на том же месте, что и в моей голове шесть часов назад. И водитель. Его поза. Голова, откинутая на подголовник. Я видел это как смазанное пятно, просто тень. Но теперь эта тень обрела плоть, кровь, разбитую переносицу. Кровь. Её было так много. На рисунке я всего лишь тронул кисть кармином и шлепнул в область груди. Теперь этот «шлепок» растёкся по всей его футболке, живой, пульсирующий в такт моему бешеному сердцу.

Звуки отключились. Крики, сирены, гул толпы – всё это уплыло в белый шум. Я слышал только тихое шипение в собственных ушах и отчаянный, навязчивый стук в висках: Ты нарисовал это. Ты нарисовал это. Ты.

Я почувствовал вкус меди на языке. Тот самый вкус, что бывает перед рвотой. Меня не стошнило. Меня парализовало. Ноги стали ватными, руки повисли плетьми. Я не мог отвести взгляд. Это был мой холст. Мой проклятый, божественный, вывернутый наизнанку холст. Каждый мазок, каждая небрежная клякса обрела плоть и страдание.

Я машинально поднял руку, будто хотел стереть, поправить, замазать ладонью эту ужасную картину. Но рука зависла в воздухе. Я не художник здесь. Я – зритель. Соучастник.

В голове пронеслось: А если бы я сжёг тот лист? Разорвал? Если бы пришёл сюда утром и сидел на этом самом месте, не позволяя никому садиться?

Но я этого не сделал. Потому что не верил. Потому что это были просто картинки. Тени моей больной головы. Абстракции.

Теперь они стали конкретными. Осязаемыми. Смертельными.

Из толпы вырвался чей-то сдавленный плач. Звук будто щёлкнул выключателем. Ко мне вернулось дыхание – резкое, судорожное. Я отступил на шаг, споткнулся о бордюр. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться и убежать прочь от этого места. От себя.

Я обернулся и почти побежал. Не потому что трус. А потому что впервые по-настоящему увидел своё отражение в луже этой чужой крови. Я не провидец. Я – скорбный вестник. И каждый мой рисунок отныне был не предупреждением, а приговором, который я выносил, сам того не зная.

А на обратном пути, уже в полусознании, мой мозг, этот чудовищный принтер, уже начинал щёлкать и гудеть, складывая из обрывков уличных сцен, лиц, знаков новый ужас. Следующую картину. Я чувствовал его, как давление за глазами. Оно начиналось снова.

***

Как в тумане я шёл домой. Ноги уже не слушались, примерно половину пути я просто бежал. Бежал изо всех сил. Но разве можно убежать от себя?

Скрипнула входная дверь подъезда. Такой родной, привычный звук. Я поднялся по ступенькам до своей квартиры и открыл дверь ключом. Знакомые запахи, та же самая обстановка, что была и утром. И где-то там в глубине дома, в гостиной, стоял мольберт, на котором лежал холст. Тот самый, который я написал сегодня утром. Тот самый, создавая который, я не думал, что это всё обретёт плоть и явь.

Внезапно меня обуяла злость. Жгучая злость на самого себя. Знал. Знал ведь. Не поверил, не предупредил. Не придал значения. Скинув ботинки, я прошёл на кухню. Схватил разделочный нож со стола и понёсся в гостиную. Встал напротив мольберта. Картина смотрела на меня, и я вновь видел перед собой те жуткие краски боли и смерти. Я занёс руку над холстом. Взмах! В картине появилась дыра. Потом ещё одна. Я продолжал нещадно кромсать своё жуткое творение, стараясь избавиться от тех картин, что мелькали перед глазами. Вскоре холст превратился в деревянную рамку, внутри которой оставались только клочья цветной бумаги. Отбросив нож в сторону, я принялся ломать рамку холста, намереваясь уничтожить его окончательно. В голове возникла мысль: что, если я уничтожу холст? Вдруг всё вернётся на круги своя? Может это действительно был сон, и я сейчас проснусь? Надо только уничтожить эту картину, что как будто держит меня в этом непонятном состоянии.