Читать книгу Хроники Меланхолии, или Искусство быть здесь - - Страница 4

Зал Совета Логиков не был предназначен для вдохновения. Он был создан для оценки. И оценки беспощадной.

Стены, облицованные черным ониксом, поглощали свет, не оставляя теней. Единственным источником освещения был длинный, узкий стол из матового белого металла, за которым сидели пять старейшин. Их лица, подсвеченные снизу холодным сиянием голографических интерфейсов, казались парящими в темноте бесплотными масками. Воздух был стерилен, лишен запахов, и лишь легкий гул систем вентиляции напоминал о том, что это помещение – живое, дышащее, как механический зверь.

Кай Логан стоял по стойке «смирно» на расстоянии трех метров от стола, чувствуя, как его собственное отражение в полированном ониксе выглядит маленьким и незначительным. Он только что закончил свой доклад. Не эмоциональную речь, а сухой, выверенный отчет, подкрепленный извлеченным из фолианта Элиаса Вентиса вкладным листом, который теперь лежал перед старейшиной Гором.

– Таким образом, – заключил Кай, сжимая руки за спиной, чтобы скрыть легкую дрожь в пальцах, – теоретические выкладки Вентиса, хотя и облечены в ненаучную, аллегорическую форму, коррелируют с рядом необъяснимых аномалий в фоновом энергополе за Северными Пределами. Гипотеза о существовании автономного геомагического «Узла» или «Источника» имеет право на проверку. Экспедиция позволит либо подтвердить его существование и оценить потенциал, либо опровергнуть, положив конец спекуляциям.

Тишина, последовавшая за его словами, была густой и тяжелой. Кай анализировал ее, как данные:«Задержка реакции 4.2 секунды. Признак обдумывания или неодобрения».

Первым заговорил старейшина Гор, мужчина с лицом высеченным из гранита и голосом, похожим на скрежет камней.

– Вентис, – произнес он слово, будто пробуя на вкус что-то горькое. – Его работы были изъяты из оборота не просто так. Человек был… нестабилен. Видел музыку в цифрах и духов в кристаллах. Тратить ресурсы на поиски его фантазий…

– Это не фантазии, – четко вставил Кай, нарушив протокол. Он не мог позволить им отмахнуться. – Это координаты. И аномальные показания. Даже если там нет «Сердца мира», там естьчто-то. Что-то, что влияет на Эхо. Игнорировать это – нерационально.

Слева от Гора поднял голову другой старейшина – тот самый, с ледяными глазами и короткой седой стрижкой, чей портрет висел на доске объявлений. Магистр Аргус. Его взгляд, лишенный всякой теплоты, скользнул по Каю, будто сканируя его на предмет изъянов.

– Молодой Логан прав в одном, – сказал Аргус. Его голос был ровным, без интонаций, как дикторский текст. – Аномалия существует. И она представляет потенциальную угрозу. Неконтролируемый, самоподдерживающийся источник Эха? Это бомба замедленного действия. Если его сила вырвется на волю или, что хуже, будет использована кем-то не с нашей стороны… – Он не договорил, но смысл был ясен. – Цель экспедиции должна быть пересмотрена. Не поиск и изучение. Поиск и оценка угрозы. С последующей возможной нейтрализацией.

Кай почувствовал, как у него похолодели кончики пальцев. «Нейтрализация». Они говорили не о научном открытии, а об обезвреживании. Но сейчас главное было – получить санкцию. Получить корабль. Добраться до цели. А там… он разберется.

– Я готов возглавить научную часть оценки, – сказал Кай, делая ударение на слове «научная». – Мне потребуется полевая команда: специалист по живым аномалиям и опытный проводник.

Аргус медленно кивнул, не отрывая от него ледяных глаз.

– Вы возглавитеполевые исследования, Логан. Я буду курировать миссию от имени Совета. Что касается команды… проводника мы найдем. А специалиста… – его губы растянулись в подобие улыбки, лишенной всякого тепла, – я думаю, мы его уже нашли.

Комната для вступительных испытаний напоминала лазарет. Белые стены, белый пол, яркий, режущий глаза свет, льющийся с потолка. В центре стоял стул. Неудобный, металлический, с прикрепленными к подлокотникам браслетами.

На Лиру надели подавители.

Это были тяжелые, холодные наручи из тусклого серого металла. Когда их защелкнули вокруг ее запястий, она почувствовала не боль, а удушье. Не физическое. Душевное. Как будто плотная, звуконепроницаемая вата обернула ее сознание, отрезав от мира. Шум чувств, вечный, неумолчный гул, на который она жаловалась, вдруг исчез. И наступила тишина. Но это была не та благословенная тишина, о которой она мечтала. Это была тишина склепа. Тишина одиночества в самой гуще толпы. Она чувствовала себя слепой и глухой.

Перед ней на столике лежал небольшой, идеально ограненный кристалл. Внутри него мерцала капля очищенной, стабилизированной эссенции – тусклый, ровный розоватый свет.

– Зажгите его, – сказал экзаменатор, пожилой логик с лицом, выражающим лишь профессиональную скуку. – Сконцентрируйтесь на кристалле. Используйте базовый канал связи, как описано в пособии.

Лира сглотнула комок в горле. Она смотрела на кристалл. Она пыталась «почувствовать» его, как чувствовала лес или боль Харлоу. Но ничего. Подавители работали безупречно. Она была отрезана от своего дара, как дерево от корней. Она пыталась вспомнить радость от теста в печи тети Марты, но воспоминание было плоским, безжизненным, как чужая книжная иллюстрация.

Она напряглась. Сжала кулаки внутри холодных наручей. Ее лоб покрылся испариной. Онахотела, чтобы кристалл зажегся. Отчаянно хотела. Чтобы доказать, что она может. Что она не просто дикарка, не просто «нестабильный источник».

Кристалл отозвался. Немного. Его внутренний свет чуть дрогнул, стал чуть ярче, на долю секунды сменив розовый на бледно-желтый. Потом снова угас до прежнего уровня. Это было жалкое, ничтожное усилие. Капля в море того, что она могла сделать без этих оков.

Экзаменатор вздохнул, поставил в своем пергаменте какую-то отметку.

– Нестабильная реакция. Крайне низкий потенциал контролируемой эмиссии. Неэффективно, – пробормотал он себе под нос. Затем поднял на Лиру глаза. – Вентис, вам назначен курс супрессивной терапии. Шесть месяцев базовых тренировок по блокировке нервных импульсов. Если показатели не улучшатся – академия будет вынуждена расторгнуть контракт. Вы – угроза окружающим и самой себе.

Слова прозвучали не со злобой, а с холодной, клинической констатацией факта. От этого было еще больнее. Лире казалось, что ее сейчас вырвет. Она была не просто неудачницей. Она былабраком. Опасным браком.

Ее отвели в маленькую каморку для «ожидающих решения». Там не было окон. Только белая стена и та же мертвая тишина внутри наручей. Она сидела, уставившись в пространство, чувствуя, как надежда, что вела ее сюда, тает, как лед на горячей плите. Ее дар был проклятием. И даже здесь, в месте, где должны были учить контролю, его лишь хотели навсегда усыпить, похоронить заживо под слоем металла и дисциплины.

Она не знала, сколько прошло времени, когда дверь открылась. Она даже не подняла голову, ожидая, что за ней придут, чтобы отвести в общежитие для «терапии».

– Вентис?

Голос был мужским, молодым, и в нем не было ни капли сочувствия. Только деловитость. Лира медленно подняла глаза.

Перед ней стоял тот самый парень с острым лицом и холодными глазами, которого она мельком видела в коридорах. Тот, что шел с гордой осанкой, будто весь мир был его чертежной доской. Кай Логан. Она слышала это имя. Вундеркинд из низов. Человек-формула.

– Вы эмпат с Полей Меланхолии? – спросил он, не представляясь. Его взгляд скользнул по ее наручам-подавителям, и в его глазах что-то мелькнуло – не жалость, а расчет.

Лира кивнула, с трудом разжимая губы.

– Что с того? Здесь таких не любят, – вырвалось у нее, голос хриплый от сдерживаемых слез.

– Мне не нужна любовь, – отрезал Кай. Он сделал шаг вперед, и его тень упала на нее. – Мне нужен уникальный навык. Ваша… чувствительность. В полевых условиях, без этих, – он кивнул на наручи, – помех. Для экспедиции.

Лира замерла. Экспедиция? Ее? Туда, за Пределы?

– Я… я не прошла испытания. Я нестабильна, – пробормотала она, цитируя экзаменатора.

– Ваши «нестабильности» зафиксированы в черте города, где фоновый шум подавлен, – сказал Кай, словно зачитывал отчет. – В дикой местности, где Эхо течет свободно, ваши способности могут быть не недостатком, а инструментом. Сенсором. Я возглавляю экспедицию к аномальной зоне. Мне нужен кто-то, кто может чувствовать то, что не улавливают приборы. Это шанс доказать свою полезность не на учебных кристаллах, а в реальных условиях.

Он говорил не как о спасительной соломинке, а как о деловом предложении. Контракте. Но для Лиры, тонущей в безысходности, даже это было кислородом. Она посмотрела на тяжелые, холодные наручи на своих руках. Потом на решительное, непроницаемое лицо Кая. В его глазах она не видела спасения. Она видела использование. Но сейчас это было лучше, чем ничего. Лучше, чем медленное удушение в белых стенах Академии.

Она сделала глубокий вдох, ощущая, как металл впивается в кожу.

– Что мне нужно делать? – спросила она, и в ее голосе впервые за день прозвучала не апатия, а вызов.

Кай почти что улыбнулся. Почти.

– Готовиться к путешествию. И слушаться моих указаний в научных вопросах. Остальное… разберемся на месте.

Оранжерея, где Фена нашли Кай и Аргус, была осколком другого мира, замурованным в каменные задворки Аурелии. Стекло многих рам было разбито, железный каркас ржавел, но внутри бушевала жизнь, не признающая приказов об упорядочивании. Воздух был густым, влажным и пьянящим от запахов земли, цветущего жасмина и чего-то пряного, неуловимого. Здесь росли не декоративные кусты, подстриженные в идеальные сферы, а дикие, спутанные лианы, колючие кактусы причудливых форм и травы, чьи листья отливали серебром и медью.

Фен стоял на коленях у высокой грядки, руками, испачканными в черноземе, аккуратно окучивая корни какого-то растения с бархатными темно-фиолетовыми листьями. Рядом, на скрипучем плетеном кресле, дремал старый садовник, тот самый, что владел этой руиной. На его коленях лежала открытая книга, страницы которой пожелтели, как осенние листья.

Аргус вошел первым, и его безупречный серебристый мундир и холодная аура показались здесь таким же анахронизмом, как ледоруб в бане. Он сморщил тонкий нос, будто унюхав нечто неприятное.

– Фенрир? – произнес он, и в его голосе звучало нескрываемое презрение к этому месту и к человеку, копошащемуся в грязи.

Фен не обернулся. Он закончил окучивать куст, похлопал землю ладонью, словно успокаивая живого, и только тогда медленно поднялся, обтирая руки о холщовые штаны.

– Он самый, – сказал он спокойно. Его глаза, теплые и внимательные, встретились со взглядом Аргуса, скользнули по Каю, стоявшему чуть сзади, и вернулись к Аргусу. Он словно считывал их с первого взгляда. С Кая – напряженную целеустремленность и скрытую тревогу. С Аргуса – сталь, холод и глубоко запрятанную, почти угасшую боль.

– Нам нужен проводник в Слепые Ущелья и дальше, – отрезал Аргус, минуя любые формальности. – Говорят, ты бывал там и вышел живым.

– Бывал, – согласился Фен, его взгляд на мгновение стал отрешенным, будто он видел не их, а те самые темные расщелины. – А дальше? Что за «дальше»?

– Научная экспедиция, – ответил за него Кай, шагнув вперед. Его голос был ровным, профессиональным. – Мы исследуем аномалии в энергополе. Нам нужен человек, знающий местность и умеющий выживать в условиях, где техника отказывает.

Фен повернулся к нему, и в его глазах Кай увидел не страх и не алчность, а любопытство. Глубокое, как те самые ущелья.

– Научная, – повторил Фен, и в его голосе прозвучала легкая, едва уловимая ирония. Он снова посмотрел на Аргуса, дольше, пристальнее. – Научная. Понятно.

Он помолчал, глядя на свои запачканные землей ладони, будто читая в них ответ.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Но на моих условиях.

Аргус нахмурился. – Условия диктует Совет.

– Совет не бывал в Ущельях, – мягко парировал Фен. – Условия просты. Во-первых, на последнем отрезке пути – никаких ваших машин, никаких резервуаров с гудящей эссенцией. Они, как факелы в пороховом погребе. Во-вторых, в вопросах выживания на маршруте – мое слово закон. Вы можете спорить, но в итоге слушаетесь. Иначе я не отвечаю за то, чтобы вы все вышли оттуда, или вышли, оставшись в здравом уме.

Кай обменялся взглядом с Аргусом. Условия были дерзкими. Но в отчетах, которые Кай изучал ночами, черным по белому было написано: «Механические средства навигации и связи в зоне Слепых Ущелий демонстрируют 98% отказ. Эмпирические методы выживания признаны единственно эффективными».

– Условия принимаются, – сказал Кай, прежде чем Аргус успел что-то возразить. – Ваш опыт – наш стратегический ресурс.

Аргус сжал губы, но кивнул. Его задачей было достичь цели. Какими средствами – вопрос второстепенный.

Фен изучающе посмотрел на Кая, словно впервые увидел в нем не просто логика, а нечто большее. Потом его взгляд упал на старика-садовника, который протер глаза и смотрел на них с беспокойством.

– Дай мне минутку, – сказал Фен и подошел к старику.

Они поговорили тихо. Старик что-то сунул ему в руку – маленький, зашитый из грубой ткани мешочек. Фен кивнул, положил мешочек в карман и похлопал старика по плечу. Тот снова устроился в кресле, но взгляд его, полный немого вопроса, проводил Фена, когда тот вернулся к ожидавшим его людям.

– Готов, – просто сказал Фен.

Когда они вышли из оранжереи обратно в стерильный, упорядоченный мир Аурелии, Кай вынул свой полевой журнал и бегло пролистал его. На странице «Команда» он уже внес: «Лира Вентис – полевой эмпат-сенсор (требует наблюдения)». Теперь он дописал: «Фенрир (проводник). Условия: автономия в вопросах выживания, отказ от механизмов на финальном участке. Опыт подтвержден косвенно, рекомендации от Хранителей архивов позитивные. Личная мотивация требует изучения.»

Он закрыл журнал. Команда, странная, ненадежная, лоскутная, начинала обретать форму. В его кармане лежала вторая, тайная страница. На ней было только одно имя: «Элиас Вентис». Отец Лиры. Человек, который первым нашел путь. Кай взглянул на удаляющуюся спину Фена.«Рекомендации от Хранителей архивов… Они говорили: „Он проходит там, где другие гибнут. Но он… странный. Он разговаривает с камнями и слушает ветер“».

Странный проводник для странной экспедиции. Возможно, это было именно то, что нужно. Кай сунул журнал во внутренний карман, и его пальцы снова нащупали жесткий уголок вкладного листа с картой. Сердце? Исток всего? Мысли метались между холодным расчетом шансов и тем жгучим, запретным чувством, которое он не смел назвать надеждой. Пусть они все странные. Пусть они все с изъяном. Они – его билет. Его шанс перестать быть инструментом и стать тем, кто держит инструмент в руках.

Он посмотрел на высокие, белые стены Академии, которые теперь казались ему не защитой, а клеткой. Скоро они уйдут за эти стены. В мир, где его формулы, возможно, окажутся бесполезны. И эта мысль пугала его больше всего.