Читать книгу Отряд вернется без потерь. Часть первая - - Страница 4

10 января 1942 г.

– Есть кто живой из стрелковых батальонов!? – кричал Константин, бегая среди палаток и заглядывая в лица каждого, кого несли на носилках. – Кто из взвода Фролова!?

Голос Воскресенского потонул в тяжелой мелодии жизни, которая состояла из жалобных стонов и предсмертных хрипов, тяжелого дыхания, плача врачей и душераздирающих криков раненых солдат, которых удалось донести до полевого медпункта батальона.

Изможденные рядовые с окровавленными повязками на головах, офицеры землистого цвета, на лицах которых перестали таять падавшие с неба снежинки, политруки, лежавшие на мерзлой земле в полушубках с красными пятнами, и страшный хаос вокруг, из которого иногда доносилась хриплая ругань командиров, – все это создавало почти невыносимое впечатление чудовищной катастрофы.

Сержант долго искал своих подчиненных, но так никого и не смог найти. Глядя на пехоту, которая черными точками пала на реке от мощного огня немецкой артиллерии, расположенной на высоком западном берегу, сердце Константина болезненно сжалось от мучительной мысли, что, возможно, прямо сейчас его товарищи лежат на ледяной глади Волхова, покинутые всеми, возможно, еще живые, но отрезанные от своей части, истекающие кровью и тщетно ожидающие помощи, а он бессилен что-либо предпринять отсюда, издалека.

В этот момент Воскресенский предпочел бы точно убедиться, что все погибли, нежели находиться в мучительной неопределенности и терзаться догадками о судьбе отделения – живы ли ребята или нет. Ведь пока оставалась хоть малейшая надежда, невозможно было не обманываться, воображая, будто кого-то из товарищей просто отправили в иной госпиталь, скажем, в Аракчеевские казармы села Селищи.

Отчетливо послышались рыдания, переходящие в звериный вой от непомерного горя. Константин огляделся и увидел, что в нескольких домах от него лежит труп мужчины, занесенный снегом, а рядом с ним на коленях стоит молодой человек, залитый слезами, и отчаянно колотит по земле красным кулаком.

Воскресенский полагал, что после Зимней войны и виденного им кошмара он стал воспринимать смерть незнакомых солдат более отстраненно и цинично – гибель посторонних воспринималась им скорее как неизбежность, чем как личная утрата. Сегодня же он впервые осознал, что еще не утратил способность сострадать вместе с людьми, скорбящими по своим близким и друзьям.

– Это наш политрук лежит, а рядом с ним сидит его брат, – донеслось до Константина. – Хороший парень был. Убили на моих глазах.

Немного левее сержанта на деревянных ящиках сидели двое молодых, но уже преждевременно поседевших стрелков и невозмутимо раскуривали самокрутку. У одного был разбит нос и перевязана нога выше колена, а другому надели повязку-косынку на руку, а подбородок и нижняя челюсть были забинтованы. От них сильно пахло спиртом, и Константин не мог понять, исходил ли этот запах от ран, обработанных врачами, или мужчины уже успели заложить за воротник, чтобы успокоиться после боя.

– А как убили? – еле выговорил контуженный солдат с покалеченной рукой. – Ничего не помню, что было вокруг…

– Мне ногу перебило, я в снег упал и лежу. Не могу от боли пошевелиться, – ответил второй, глядя прищуренными глазами в сторону реки. – Виноградов подполз ко мне, говорит: «Васильев, бери автомат в руки и вперед!». Я отшутился, сказав, что он требует идти вперед, но не говорит: «За мной!». Политрук только успел открыть рот, чтобы ответить, как ему тут же снесло половину головы. Его брат не в себе. Он притащил труп сюда и требовал, чтобы им обоим оказали медицинскую помощь.

Воскресенский тихо подошел к рядовым. Увидев перед собой сержанта, они сразу же поздоровались с ним и даже попытались встать, но из-за полученных ранений ничего не смогли сделать.

– Сидите, сидите! Куда же вы встаете! – сочувственно воскликнул Константин. – Еще бы челом бить начали при таких ранах! Вы из какого подразделения?

– Мы из роты автоматчиков, – сказал мужчина, притрагиваясь к разбитому носу, будто проверяя, болит он или уже перестал.

– Не слышали, есть тут кто-то из второго батальона?

– Здесь столько людей… Кто они и откуда, неизвестно. Если никто не отзывается, вероятно, ваших товарищей здесь нет.

Сержант резко топнул ногой, словно отказываясь смириться с мыслью о гибели своих подчинённых, и собирался возразить солдатам, но позади него раздался измученный женский голос:

– Товарищ сержант, если рана вас больше не тревожит, возвращайтесь обратно в свою часть. Не добавляйте нам хлопот и не приставайте к больным.

Константин обернулся и увидел перед собой медсестру, которая грустно смотрела на него красными от переутомления глазами.

– Сестричка, милая, есть кто-нибудь из второго батальона? – дружелюбно спросил командир отделения, беря молодую девушку за пухлые руки чуть повыше локтя и отводя ее в сторону от других бойцов. – Очень переживаю за товарищей, войди в положение! Что хотите? Пряник тульский будете? Имею при себе!

– Врете, подхалим, – ответила она, напряженно наморщив прямой, гладкий лоб и сощурила веки. – Под Тулой до восемнадцатого декабря кровавые бои шли, фабрики не работали. Сейчас предприятия заняты восстановлением цехов, им не до изготовления лакомств.

Константин суетливо достал из вещевого мешка завернутый в бумагу надтреснутый пряник и быстро сунул его в руки бледнолицей девушки с красными губами, которая тут же так крепко прижала засохшее лакомство к груди, словно оно было сделано из хрупкого стекла и могло разбиться от любого движения.

– Жена моего погибшего сослуживца работает пряничницей на фабрике «Старая Тула». Когда-то перед войной я ей помогал, – сказал сержант и милостиво от смущения улыбнулся врачу, преданно глядевшей ему в глаза и почти не моргавшей. – Она писала, что в артель поступил крупный заказ к Новому Году для солдат. Уж не знаю, как ей удалось прислать мне этот многострадальный пряник, ведь пекли не на всю армию… Ой! Что же это я! Тебя как звать-то?

– Лидия Григорьевна, – робко представилась девушка и протянула сержанту руку. – А вас?

– В-воскресенский. Костя. Рад знакомству, – ответил командир отделения и крепко, будто мужчине, с чувством, пожал ее ладонь. – Так что? Теперь поможешь, Лиля?

Девушка быстро закивала и подвела Воскресенского к телам, после чего стала осторожно приподнимать грязные простыни, прикрывающие лица покойных, а сержант принялся внимательно их разглядывать.

Сердце командира отделения лихорадочно заколотилось, а ноги подкосились, когда он пригляделся и понял, что один из мертвецов – это его взводной Фролов, и что у него в области живота весь полушубок был пропитан кровью. Сержант сделал бессильное движение губами, пытаясь что-то сказать девушке, сглотнул слюну, и у него так потемнело в глазах, что он покачнулся, но, схватившись за лоб и присев на корточки рядом с медсестрой, немного пришел в себя. Поднеся руку ко рту и продолжая молчать, Воскресенский сделал несколько глубоких и судорожных вдохов – у него не было сил говорить.

– Ваш? – тихонько спросила Лидия.

– Наш, – выдавил из себя побледневший Константин. – Как так, Федя?.. Ты же сказал мне, что на рыбалку с собой возьмешь, когда все закончится… Обещал с семьей познакомить… Что же это такое… Самому придется представляться теперь?..

– Мы не довезли до дивизионного медпункта. Не успели. На моих руках умер. У него к тому же еще нервной шок был и…

Девушка не успела договорить, как ее прервал громоподобный мужской бас, разнесшийся по всему полковому медпункту и заглушивший стоны пациентов:

– Лидия! Проклятая девка, где ты ходишь?! Мужики умирают! Живо ко мне!

– Ну… В любом случае, вашему командиру взвода уже не так больно, как было раньше, – сказала она, погладив командира отделения по плечу. – Если вам понадобится медицинская помощь, обращайтесь. Я не откажу.

Как только девушка ушла, Воскресенский поджал губы, вытер остатки снега с лица Фролова, взял его холодную твердую кисть и сочувственно похлопал по ней, заметив, что часы на запястье мужчины все еще идут. Сержант остановил их.

– Будь счастлив в следующей жизни, братец – пробормотал Константин, закрывая погибшему веки. – Не беспокойся о своей жене. Она все узнает от меня. Когда война закончится, я обещаю, что приеду к тебе, и мы вместе произведем победные залпы в небо.

Сержант несколько минут сидел в задумчивости, глядя на своего командира, голос которого навсегда застыл на посиневших губах, после чего устало потер лицо руками и вдруг услышал, как кто-то насмешливо произнес за его спиной:

– Утка потеряла своих утят?

Константин вскочил как ошпаренный, обернулся и увидел перед собой прихрамывающего Морозова, у которого были забинтованы левый глаз и икроножная мышца. В остальном молодой человек выглядел вполне заурядно, находился в здравом уме и трезвой памяти, не подавал повода для беспокойства и только время от времени морщился от боли.

– Толька! – с облегчением вскрикнул командир отделения и кинулся обнять подчиненного, едва не свалив его с ног. – Я думал, ты погиб там, на реке!

– Приказа умирать не было, товарищ сержант, – деланно серьезно ответил Морозов.

– Что с твоим глазом? – поинтересовался Воскресенский и, держа молодого человека за плечи, принялся подробно осматривать его с ног до головы. – Выбило?

– Нет. Бровь задело осколком. Я вообще легко отделался.

– Где остальные? Не знаешь?

– Знаю. Твой любимец Лешка – заговоренный человек. У него только легкие царапины. Он вынес четырех человек с поля боя и еще нескольких санинструкторов спас при отступлении. Помнишь, голову поднять нельзя было из-за плотного огня? А Хрусталев, оказывается, по крайней мере так мне сказали, подползал к раненым и оттаскивал их подальше. Затем, когда объявили прекращение наступления, он на чужой телогрейке притащил сюда Георгия, потому что в батальонном медпункте медлили с перевозкой из-за большого количества раненых. Наш божий одуванчик сидит сейчас рядом с Капанадзе. Бдит за ним. Они в одном из домов.

– Тяжело Геру ранило?

– Ну-у… – протянул Анатолий и задумчиво почесал затылок. – Он контужен и слегка оглох, у него сломано несколько зубов, рваная рана кисти. Его хотят в медсанбат дивизии отправить, но он материт всех вокруг. И врачей и тех, кто рядом с ним лежит. Короче говоря, на уговоры не поддается. Говорит, что скорее сбежал бы от врачей, чем ушел с передовой в тыл.

– А Иван Матвеевич где?

Анатолий как-то замялся, натужно усмехнулся и опустил глаза в землю, потом нетвердым голосом произнес:

– Лебедев… Старик… он…

– Да что ты телишься!? – разозлился Воскресенский и схватил подчиненного за ворот полушубка обеими руками, придвинув его лицо к своему. – Говори уже!

– В полевом медпункте батальона, – ответил юноша и искренне рассмеялся, прибавив: – Видел бы ты сейчас свою рожу, Костя! Ха-ха!

– Блажная скотина! – воскликнул сержант, оттолкнув Морозова от себя. – Ух! Ладно. Все живы.

Несмотря на возмущение, Константин почувствовал себя лучше, и шутка Анатолия на самом деле его не разозлила, а хорошие новости несколько притупили беспокойство сержанта о погибшем командире взвода.

– Говоришь, Лешка много людей спас? – риторически спросил командир отделения, раскуривая махорку. – Надо бы его к награде представить.

– Он откажется от нее. Либо последует твоему примеру. Ты же полученный в Зимней войне орден Красного Знамени не носишь, вот и он свою не будет носить. Вы скромные люди.

– Я не ношу его по другой причине.

Анатолий склонил голову набок и как-то вопросительно посмотрел на Воскресенского, словно надеясь на объяснения и подробности, но тот только пожал плечами.

– Лешина медаль – это вторичное. Разберемся позже, – сказал Константин, стряхивая пепел на окровавленный снег у себя под ногами. – Федора Семеновича убили.

Воскресенский порывисто вдохнул едкий табачный дым, затем молча указал Морозову глазами на лежащий рядом с ним труп. Толя отшатнулся и сел в снег, обняв колени, и лицо его исказилось таким ужасом, словно он боялся, что мертвый Фролов обернется и схватит его за ногу.

– Да как же так! – испуганно воскликнул рядовой. – Федор Семенович добрейшим человеком был! Как ты, Костя. А они, сволочи, его застрелили! Да что же это делается, в самом деле! Как будто не в него пуля попала, а через мое сердце вылетела насквозь! Костя, а что, если тебя убьют? Обещай мне, что они тебя не убьют! Дай мне слово! Я не хочу иметь дел с Георгием!

Сержант задумчиво потер пальцем разбитую переносицу, глядя на своего подчиненного, затем подошел, поднял его, придерживая за локоть, стал отводить в сторону и твердо сказал:

– Толя, ты на войне. Смерть знакомых воспринимается тяжелее, чем смерть тех, кого ты не знаешь – это слабость, которой враг обязательно воспользуется, чтобы вогнать тебе в спину штык. Поэтому не теряй головы. Нам здесь не положено бояться. Смерть страшна только, если она неизбежна. К ней надо достойно идти навстречу, как это сделал Фролов. Вот что, запомни: никогда не хнычь. Ты солдат! Ты – чья-то надежда на защиту! Не можешь сдержать своих чувств – отвернись, но на людях, чтобы не плакал! Понял?

Морозов внимательно все выслушал, как показалось командиру отряда, и многозначительно покачал головой, оглядываясь через плечо на Федора Семеновича, тело которого медленно исчезало под падающими хлопьями снега.

Воскресенский наблюдал за Анатолием, стараясь уловить в его поведении любой намек на панику и немедленно пресечь ее, чтобы она не распространилась на других членов отделения, к которым они вскоре присоединятся. Сержант старался сохранять лицо совершенно бесстрастным, а глаза его не выражали никакого волнения, хотя сам он, глядя на молодого человека, отчетливо различал в нем себя – мальчика, вступившего в воинскую часть 7-й армии и штурмовавшего линию Маннергейма.

Тогда, в сороковые годы, все было терпимо – новые друзья были еще живы, Красная Армия добивалась значительных успехов, и ничто не беспокоило Константина по прибытии в часть, пока он не принял участие в своем первом бою.

Последующие дни будущий сержант вспоминал урывками, в картинках без малейших оттенков и полутонов. Трудно было сохранять самообладание в этом калейдоскопе чувств, поэтому к вечеру пятого дня он полностью утратил способность кого-либо видеть или слышать и едва не погиб, но был спасен снайпером Георгием Иосифовичем, который на тот момент уже получил медаль «За отвагу» и гордо красовался ею на своей груди.

– Толя, хочешь узнать, за что мне орден дали? – бодро спросил Константин, дружески подтолкнув локтем расстроенного юношу.

– Да за то, что спас кого-то, как Георгий, – угрюмо ответил остановившийся около дома Анатолий. – Лучше бы ты рассказал, почему его не носишь.

– Э, нет, брат. Это я раскрою тебе, когда война закончится. Договорились? – ответил сержант, хитро подмигнув ему. – В общем, слушай. Когда мы прорвали первую полосу обороны линии Маннергейма, у нас погиб командир батальона и был убит заместитель командира по политчасти. Никто брать командование на себя не решался. Я быстро смекнул, что рядом со мной малограмотные мужики, не знающие азов военного дела и путающие боевые порядки, которые без командования вскоре начнут сбиваться в кучу и создавать выгодные мишени для вражеской артиллерии и авиации, поэтому у меня хватило смелости взять командование на себя и повести батальон в наступление, пока не подоспел новый командир. Боевая задача была выполнена. Могу теперь бренчать медалькой, но не хочу.

– Странный ты, Костя. Сначала повел в бой целый батальон, а теперь скрываешь этот подвиг ото всех. Представляешь, как твоим сослуживцам будет приятно знать, какой отважный человек рядом с ними? Это же так вдохновляет.

– А для чего им это знать? Чтобы в какой-то момент они разочаровались в своих собственных выдумках? Нужно смотреть на то, как человек работает, а не на то, что он носит. Иногда бывает, что награда была с кого-то снята. Я орден в кармане ношу – этого достаточно, – сказал Воскресенский и с досадой пожал плечами. – Пора бы Георгия проверить. Добьем его слабое здоровье твоим появлением. Ха-ха-ха!

В эвакуационном отделении было душно, пахло лекарствами, потом немытых тел, засохшей кровью и грязными, прокисшими шинелями и полушубками. В полумраке, освещаемом лишь редкими керосиновыми лампами и слабыми лучами зимнего солнца, проникавшими сквозь щели в крыше, находились больные солдаты, которых готовили к эвакуации. Многие, уже получив необходимую медицинскую помощь и уход, тихо переговаривались друг с другом, в то время как другие просто неподвижно лежали, не в силах пошевелиться, и стонали или что-то бессвязно бормотали в забытьи.

Константин остановился в дверях, пораженный воспоминанием о том, как когда-то ему казалось, что за одну человеческую жизнь с ним должно произойти что-то необыкновенное, удивительное и великое, ради чего стоило ждать встречи с неизведанным, однако, оказавшись в такой же ситуации в эвакуационном отделении в начале марта позапрошлого года и равнодушно ожидая своей участи, он понял, как сильно ошибался. Тогда он смирился с тем, что у него была обычная солдатская судьба, самая обыкновенная и ужасно простая, такая же, наверное, как у сотен других военных, и ждала его только больничная койка.

Осознание этого оказалось таким огромным потрясением, что жизнь сержанта в мирный год стала для него размеренной, предсказуемой и очень скучной.

– Чего встал, Костя? – спросил Анатолий.

– А?.. – переспросил командир, вернувшись обратно из своих мыслей. – Да так… Запах дрянной здесь.

– Идем уже. Георгий в углу лежит.

Бледный и измученный, Капанадзе лежал на носилках на прогнившем полу с закрытыми глазами, как мертвый, и только вздымающаяся грудь и хрипы, вырывавшиеся из его горла, выдавали слабую жизнь в его теле. Ни один мускул не дрогнул на изможденном лице мужчины, как будто он погрузился в глубокий сон и был совершенно равнодушен ко всему вокруг.

Алексей сидел на корточках рядом с ним, между другими больными солдатами, затем обернулся, услышав скрип половиц, и, увидев Константина и Анатолия, приложил палец к губам, запрещая им говорить.

– Лешка, ты, наверно, и не любил никогда, да что там любил…, – бормотал Георгий, не открывая глаз. – Женщин-то ни разу не трогал… Ты вообще с ними общался?

– Ну… до того, как меня отправили в военное училище, мне нравилась моя соседка по деревне. Однажды летом она пожаловалась, что с ее баней что-то случилось, и попросилась помыться в бане моих родителей. Я согласился, натопил ее, а потом Ксения почему-то стала избегать меня.

– Ты с ней мылся?

– Нет, зачем? Я урожай тогда пошел собирать, – совершенно искренне ответил удивленный юноша. – А надо было?

Хихикающий Воскресенский почувствовал, как Анатолий уткнулся лбом ему в плечо, пытаясь сдержать смех, и прошептал ему на ухо:

– Вот что значит правильно расставить приоритеты.

Капанадзе закрыл лицо рукой, словно защищаясь от яркого света, и расхохотался, напугав и разбудив лежавших рядом изувеченных солдат. Он смеялся очень долго и так заразительно, что Константин даже на мгновение увидел в нем того настоящего веселого и беззаботного Георгия, который когда-то спас его от финнов. Раненые вокруг испуганно переглядывались, некоторые пытались встать, но слабость и боль мешали им двигаться, и только один из них, молодой парень с забинтованной головой, сумел приподняться на локте и растерянно уставился на ефрейтора.

– Эх ты, Лешка, – сказал Георгий, не убирая ладонь с глаз. – Надо будет тебя в город вывести или с нашими поварихами поближе познакомить… Там любят таких мальчишек, как ты. Будешь для нашего отделения выпрашивать двойные порции.

– Ой, не стоит, наверно… – неуверенно ответил юноша. – Я стушуюсь, забуду все слова и буду опять молча стоять, краснеть.

– Чего? Баб боишься? Да, они пострашнее фрицев бывают, но против них тоже определенная тактика есть. Я тебя научу.

Константин покачал головой, не желая слушать, как его лучший друг пытается приучить Хрусталева к распутству, подошел к ним поближе и спросил по-командирски, твердым голосом:

– Товарищ Капанадзе! Знаток женщин, которого учили разврату на отдельном курсе в военном училище, вы уже выбрали место, где вас следует похоронить?

Георгий медленно открыл затуманенные глаза, пригляделся и вдруг громко застонал, повернув голову в сторону, как будто все его тело пронзила острая боль.

– Что случилось!? – громко воскликнул Алексей, хватая ефрейтора за руку. – Позвать медсестер?

– Толя живой!.. – деланно горестно воскликнул Капанадзе. – Ничего этого черта не берет!..

– Ну вот! – ответил Морозов, махнув рукой и хлопнув себя по бедру. – Опять у Георгия день не задался из-за меня.

Сквозь болтовню своих подчиненных Константин услышал бормотание других раненых солдат и офицеров, недовольных начавшимся переполохом, и, вняв их просьбе, Воскресенский, положив руки на плечи Анатолия и Алексея, кивнул в сторону выхода из эвакуационного отделения и сказал:

– Давайте-ка, идите обратно в часть, нечего тут шататься. Много шума от вас. Ивану Матвеевичу предайте, что все живы. Пусть не волнуется.

– Так точно, товарищ сержант! – вытянувшись отчеканил Анатолий, козырнул и промаршировал из дома.

Алексей улыбнулся, явно забавляясь ребячеством Морозова, почти незаметно перекрестил Капанадзе в воздухе и поспешил на улицу вслед за своим товарищем.

– Гера, до меня дошли слухи, что ты не хочешь ехать в медсанбат, – тихо сказал Константин и сел на пол, приложив ладонь к своему раненному уху, которое начало саднить и кровоточить. – Я настаиваю на том, чтобы тебя эвакуировали.

– А я настаиваю на том, чтобы вы, черти, не лезли не в свое дело! Ни ты, ни Анатолий, ни Алексей, – зло процедил ефрейтор, а спустя несколько тяжелых мгновений, посмотрев в глаза командиру, буркнул: – И вообще, как ты себе представляешь, что я, человек, награжденный за отвагу и боевые заслуги, лежал бы в госпитале среди немощных? Рваная рана левой руки? Так у меня еще правая есть! Без ног останусь? Буду ползти, но нечисть всю перестреляю, как в тридцать девятом!

Воскресенский глубоко задумался, потирая переносицу, понимая, что оказался в безвыходном положении, ведь Капанадзе никогда не бросал слов на ветер, и если бы он решил что-то предпринять, то непременно довел бы дело до конца, а в этом случае сбежал бы из медсанчасти. Сержант хотел как-то воззвать к благоразумию своего товарища, но в голову не приходило ничего, кроме ругани.

– Фролов не смотрел на чье-то звание, боевые заслуги, рост, вес или внешность, – сказал Константин. – Он ставил тех командиров, в том числе и меня, которые могли организовать работу своих боевых товарищей. Я не могу его подвести, забрав покалеченного из ПМП. Тебя сейчас обкололи лекарствами, поэтому боли нет, а завтра в блиндаже тебе может стать хуже. Что я буду с тобой делать?

– Когда новое наступление? – спросил Георгий.

– Тринадцатого числа, – ответил сержант, а потом, когда друг решил встать, остановил его и воскликнул: – Куда ты? Ляг обратно, живо!

– Иди ты к чертовой матери, Костя. Прекратите скулить по мне, – прокряхтел ефрейтор, отмахиваясь от командира, и схватился за голову. – Врачи хотят меня эвакуировать за пятнадцать километров отсюда на несколько недель из-за какой-то раны. Тоже мне! Вспомни мою прострелянную ногу под Выборгом. Я сам тогда пулю выдавил и дальше с вами шел!

– Да, шел, – скептически произнес Воскресенский, придерживая слегка качающегося друга. – Один день. Потом у тебя все загноилось, и я тащил тебя до медсанбата на своей спине, и врачи твою несчастную ногу еле спасли.

– Я все сказал.

– Я тоже, – непреклонно ответил Константин. – Отделение не будет участвовать в твоем побеге. Сдохнешь по дороге к роте – ну и дурак, не сдохнешь и придешь – никто не запретит участвовать в наступлении. Хочешь услышать мнение?

– Валяй.

– Тебе нужна помощь не только хирурга, но и специалиста по душевной части. Соберись и не повторяй моих ошибок в Зимней войне, – произнес Воскресенский и, хлопнув подчиненного в знак прощания по плечу, прибавил: – Будь здоров, Гоша.

Капанадзе наговорил много обидных и неприятных слов вслед Константину, но тот не принял их близко к сердцу, понимая, что за Георгия говорили боль и ненависть, а может, он просто очень переживал за своих товарищей и боялся, что в самый трудный момент его не будет рядом, и он никак им не поможет.

Вечером, в блиндаже, Воскресенский, сидя за столом напротив разболевшегося Лебедева, тихо, монотонно и очень долго уговаривал его уехать в изолятор полевого медпункта полка, а затем отправиться на лечение в медсанбат, объясняя, что хворь может развиться в пневмонию, и не следует намеренно дожидаться смерти.

– Иван Матвеевич, вы взрослый, опытный человек. Не паясничайте со своим здоровьем, – говорил Константин, пальцы одной руки которого беспокойно разминали пальцы другой. – Не ведите себя так, как ведет себя Георгий.

– Костя, я пережил всех своих знакомых и друзей, пережил все невзгоды, радости, плохих и хороших людей. Ничего и никого не осталось, – ответил Лебедев хриплым голосом и слегка вздрогнул от озноба. – Детям своим я уже не нужен, но не потому, что они меня не любят. Тимошка и Надя выросли, у них свои семьи и дела. Завод, на котором я работал, разбомбили. Ради чего мне себя беречь? Ради Аннушки? Моя жена выгонит меня мокрыми тряпками из дома, если узнает, что, пока молодняк погибал на болотах, я прятался по госпиталям, чтобы спасти себя и успеть пожить с ней последние несколько лет.

Сержант внимательно слушал своего подчиненного, методично стряхивал пепел с сигареты, которой он обменялся с офицером за ужином, и молчал, печально глядя на старика, пока тот рассказывал о своей жизни. В его голосе отразилась тень внутренней досады, как это бывает в минуту крайней душевной слабости, видимо, Лебедев убедил себя в безвыходности своего положения, иначе вряд ли решился бы на столь откровенный разговор.

– Однажды я вез на своей телеге раненного командира роты, который сказал мне: «Знаешь, Ваня, я помню всех, кого здесь видел и с кем разговаривал, потому что кто на фронте повстречался – в сердце навсегда остался», – продолжал Иван Матвеевич, промакивая выступившую испарину на лбу и откашливаясь. – Вот тебя-то, Костя, я точно никогда не забуду. Мировой командир.

– Я ничего не сделал, чтобы слышать такие громкие слова.

– Ха! Скоро убедишься в моей правде. Ты спокоен, опытен, очень добр, порядочен, голоса не подымешь никогда и, если надо, душу лечишь от всех болезней, какие только бывают, слушаешь и слышишь. Я сначала сомневался, когда тебя назначили нашим командиром, думал, что Капанадзе более подходящая кандидатура. Он дерзок, в нем больше решимости, ведь война – это дело воли, а не ума. Но сейчас мне думается, что надо тебе место взводного занять.

– Жаль, что вы не отвечаете мне взаимностью и делаете все, что вам вздумается, – задумчиво ответил сержант, выпуская из угла разбитых губ густую струю дыма. – Я же не просто так настаиваю на лечении. За время нашей паузы в наступлении гитлеровцы восстановят оборону, насытят ее огневыми средствами, подтянут резервы и будут готовы нас встретить. У вас с Капанадзе есть веские причины покинуть линию фронта и выжить, чтобы помочь позже, но вы два упрямых барана, и я ничего не могу с этим поделать. Хотя, если бы я не был командиром и не отвечал за жизни других людей, я бы тоже вернулся, чтобы сражаться любой ценой.

Внезапно с улицы послышались неразборчивые веселые крики, скрип снега и чьи-то быстрые шаги, торопливо приближающиеся к блиндажу отряда Воскресенского. Плащ-палатка откинулась, и в проеме показалось радостное, полное искренних чувств и раскрасневшееся от холода лицо Алексея, который широко улыбнулся, встал по стойке «смирно» и объявил:

– Все отделение в строю, товарищ сержант! Георгий Иосифович вернулся!

Увидев нахальную, помятую рожу Капанадзе, выглядывающую из-за плеча молодого человека, Константин, чуть не задохнувшись от переполнявшего его возмущения, громко ударил ладонью по самодельному столу и едва ли не сломал его.

– Пришел значит, – сказал командир отделения, собираясь выходить из блиндажа.

– Пришел, – коротко ответил ефрейтор, задрав свой крупный нос.

– Чего так долго шел? Не мог найти медсестру, которая поведется на твои ушлые заискивания?

– Ждал, когда стемнеет.

Воскресенский, с усилием подавляя внутри себя возрастающее недовольство, прошел мимо двоих подчиненных, вышел на улицу и принялся вылезать из окопа, и тут Георгий поинтересовался:

– Даже не спросишь, что с моей рукой?

– Да плевал я. Все в порядке, раз ты приперся сюда.

Капанадзе промолчал, а Константин в последний раз укоризненно посмотрел на него и, крепко сжав кулаки, пошел к новому командиру взвода сообщить ему, что ефрейтора больше нет в списках санитарных потерь.

Сержант был настолько подавлен событиями этого дня, что всю дорогу, пока его никто не слышал, вполголоса поминал своего лучшего друга всеми известными ему бранными словами.

– Какой же из меня командир взвода!.. – пыхтя от усталости говорил сам с собой Воскресенский, едва пробираясь по снегу, который громко скрипел у него под ногами. – Я не справляюсь с четырьмя болванами, а Матвеич предлагает командовать шестьюдесятью! Нет, спасибо. Мне было достаточно бесценного опыта с батальоном.

Все происходило само собой, и Константин понятия не имел, что было уготовлено отделению, если на этот раз им было позволено выжить в полном составе, в то время как их воинская часть за пару дней потеряла почти шестьсот человек.

Судьба-злодейка всегда была щедра на сюрпризы для сержанта и часто подбрасывала ему множество неожиданных вызовов, на которые нужно было отвечать быстро и с умом. Похоже, с того самого момента, как Воскресенский появился на свет, ей нравилось шутить и издеваться над ним, поэтому он относился к ее выходкам снисходительно и терпеливо ждал конца пути, по которому она его вела, иногда ускоряясь так, что он спотыкался на ровном месте, затем внезапно останавливаясь и заставляя его идти в совершенно другом направлении.

Вернувшись поздно ночью в окоп своего отделения и обнаружив Георгия крепко спавшим на нарах, Константин покачал головой, посмотрел, не запачкалась ли повязка на его руке свежей кровью, и, убедившись, что с ефрейтором все в порядке, потушил лампу-коптилку, после чего вышел на улицу к другим товарищам, чтобы поделиться своим мнением о новом командире взвода и известием о том, что командующего армией Григория Соколова сменил генерал-лейтенант Николай Клыков.