Читать книгу Чукотские рассказы. Жизнь на краю света - - Страница 3

Чукотка. Весна. Та самая чукотская весна, когда снег не тает, а преет, асфальта нет, и вся земля превращается в жижу. В такой день нормальные люди старались передвигаться по улице на автомобилях, или на крайний случай из дому не высовываться. Но не Марина Суреновна.

В библиотеке был санитарный день. Марина Суреновна, заведующая этим царством тишины и книг, женщина с гордым армянским профилем и душой, давно принявшей суровую чукотскую романтику, наводила красоту. Она поливала с трудом пережившие суровую чукотскую зиму цветы, вытирала пыль с собрания сочинений Ленина и напевала под нос песню про ту самую Сулико, которая где – то потерялась.

И тут дверь скрипнула и вошла местная жительница, тетя Маша из общежития. Была она лицом суровая, как апрельская погода. На ногах – валенки с галошами с налипшим грязным снегом. В руке – синяя, некогда советская, а теперь безнадежно забрызганная сумка-олимпийка с улетевшим мишкой.

Без лишних слов тетя Маша направилась в читальный зал и с глухим стуком поставила свою сумку прямо на свежевытертый стол. С нее потекла мутная вода, оставляя на светлом полированном дереве первобытные узоры.

Марина Суреновна замерла с тряпкой в руке. Вежливость боролась в ней с ужасом библиотекаря, видевшего осквернение храма.

– Мария Петровна, – зазвучал ее мягкий, с бархатным голос. – Простите, я только что стол вымыла. Сумка очень грязная…

Тетя Маша окинула ее оценивающим взглядом, от макушки заботливо уложенных волос до строгих туфель. И изрекла, четко, как приговор:

– Развела у себя тут чистоту и сидит. Хохлушка.

В библиотеке воцарилась тишина, которую можно было резать ножом для микрофильмов. Марина Суреновна в удивлении широко раскрыла свои голубые, армянские глаза. Хохлушка? Она, Марина, дочь Сурена из Еревана, выросшая среди запаха кофе и звуков дудука? Это было настолько неожиданно и абсурдно, что вместо обиды в глазах запрыгали веселые бесенята.

Она посмотрела на обиженную сумку, на грязные следы, на хмурую Марию Петровну, от которой пахло весенним ветром и керосином. И вдруг засмеялась. Звонко, заразительно, так, что даже кактусы, казалось, насторожились.

– Мария Петровна, дорогая! – сквозь смех произнесла она. – Если бы я была хохлушкой, я бы вам ваш любимый борщ этой грязью заправила и сало на закуску предложила! Но я – армянка. И потому предлагаю вам и вашей многострадальной сумке, культурно просветится.

Тетя Маша, сбитая с толку таким поворотом, буркнула:

– Какую еще программу?

– Первый пункт, – деловито сказала Марина Суреновна, подхватывая сумку и неся ее к раковине. – Санитарная обработка. Нельзя же «Капитал» Маркса рядом с такой путешественницей класть. Она его заразит ревизионизмом.

Пока она мыла авоську, тетя Маша, ошеломленная, сидела на стуле.

– Второй пункт, – продолжала библиотекарь, вытирая сумку чистым полотенцем. – Ликбез. Армяне – не украинцы. У нас не борщ, а хаш. Не сало, а бастурма. И если уж обзываться, то «джан». Очень поэтично!

Она поставила сверкающую сумку обратно на стол, уже подстелив газету.

– И третий пункт, главный. Раз уж вы ко мне зашли в такой день, вы получаете внеочередной читательский билет. Что вы любите? Приключения? Романы? Или, – она таинственно понизила голос, – у меня есть потрясающий сборник армянских сказок.

Тетя Маша смотрела на сияющую Марину Суреновну, на чистую сумку, на свой грязный след у двери. Хмурость с ее лица медленно сползла, как снег с крыши.

– Сказки… это можно, – нехотя пробормотала она.

Через час тетя Маша уходила из библиотеки с чистой сумкой, книжкой сказок и странным чувством. Она не извинилась, конечно. Но на пороге обернулась:

– Марина … Суреновна. Этот хаш… он жирный?

– Очень! Но от северной стужи, говорят, помогает не хуже тюленьего жира, – с серьезным видом ответила библиотекарь.

– Гм. Подумаю, – сказала Мария Петровна и вышла, аккуратно закрыв дверь…