Читать книгу Сказки темного леса - - Страница 2

Тьма сердца

Ночь была глубокая, тёмная, укрыла землю непроглядным покровом. Ветер, казалось, был живым – он завывал и стонал, закручивая снежные вихри в кромешной тьме. Давно люди не видели света: свирепый ветер потушил все огни. Холод и мрак царили вокруг; холод и мрак поселились в душах людей. Лишь в маленькой кривенькой избушке теплился огонёк лампадки.

Жили в той избушке бабка Татьяна да внук её Ванюшка. Не поддались они тьме, не покорились великому холоду.

Не любили в деревне Татьяну, хотя зла она никому не делала. Не любили, а при любой беде шли к ней. Молитвы её были целительными, но доброта её казалась людям непонятной, оттого и боялись они старуху.

И вот когда тьма стала совсем непроглядной, а стужа нестерпимой, пошли они к Татьяне. Стоят на пороге, потупив взоры, и просят, почти умоляют:

-Освободи нашу деревню от этого морока тёмного, Татьянушка… Спаси от погибели.

Видит Татьяна, что души у людей тёмные, что холод внутри них, а не только в округе. Но делать нечего – спасать надо. И посылает она своего внучка, лучика своего ясного, через тьму непроглядную в Беловодье далёкое. Перекрестив его, говорит:

-Не бойся, ничего, внучок. Молись да верь, что Господь всемогущ. Принеси нам, Ванюша, птицу ирийскую с сердцем пламенным, чтобы разогнала она тьму проклятую.

Отправился наш герой в путь. Непрямой будет его дороженька, нелёгким странствие.

Идёт красен молодец день, идёт другой. Казалось, не могло бы быть ещё холоднее и темнее, ан нет, со всяким шагом всё страшнее. Путь его чернеет, лес скрипит, гнутся под тяжестью мрака ветви деревьев. Тень ползёт рядом с Иваном, ухает, пугает. Но герой наш не из пугливых, помнит бабушкины наветы. Идёт, читает молитву шёпотом- и всё глубже вступает в чащу.

А чем дальше в лес, тем холоднее становится. Холод пробирается под кожу, к самым костям, норовя усыпить и волю, и память. И понял Иван, что это не просто стужа, а сама Тьма его испытывает, хочет повернуть вспять.

Думает Иван, шагая: «Почему это меня одного отправила бабушка? Никого в помощь не дала… Видно, на верную смерть послала».

Вдруг, откуда ни возьмись, чертёнок перед ним появляется-худой, мелкий, с козлиной бородкой. Скачет, подпрыгивает и сиплым голосом шипит:

-Верно, верно, Ванюшка! Не любит тебя бабка твоя. На смерть послала, погубить хочет. Поворачивай назад да отруби ей голову, пока не поздно!

Зло обуяло Ивана. Закипело в сердце чёрное, горькое. Повернул он назад да пошёл скорым шагом в сторону деревни… Только вдруг …вспомнил. Вспомнил руки бабушкины, мягкие да тёплые, пирожки её с капустой, сказки добрые у печки. И голос её: «Не бойся, ничего, внучок…»

«Что же это я? -ударила мысль, словно молния. -Ослеп-то как!»

Развернулся Иван и пошёл ещё быстрее к Беловодью. А чёрт так и прыгает рядом, путается под ногами, скрежещет зубками, да Ваня наш не поддаётся больше, не слушает. Так чертенок и исчез, растаял в морозном воздухе, словно дым.

Только успокоиться не успел -вдруг затрещали деревья, задрожала земля, ветки начали клониться к самой земле. И посыпался град, да не простой, а величиной с кулак, острый да твёрдый. Укрыться негде – лес редкий да голый. Но не сдался Иван. Знай себе идёт, голову руками прикрывает. Понимает, без него люди в деревне пропадут.

А вот и омут тот, про который бабушка рассказывала: смрад стоит- не вынести. Весь затянут ряской чёрной, коряги из него торчат, как кости, пузырится да булькает тиной. «Как же мне перебраться?»– думает Ваня. И тут видит: посреди омута, на большом чёрном камне, сидит водяной. Глаза у него выпучены, будто выпадут сейчас, кожа зеленоватая, сочится вонючей водой. Сидит он, глядит на Ваню да посмеивается.

Но герой наш не стал думать да гадать. Собрал всю волю в кулак, перекрестился-и бросился прямо в омут! Окутала его тина липкая, коряги за ноги цепляются, тянут ко дну. Но не сдаётся добрый молодец, борется, плывёт. И тут чувствует- дна нет.

Вдруг тьма вокруг начала отступать, вода стала светлеть… И очутился Иван не в воде, а в палатах царских. Смотрит и дивится: кругом всё блестит, переливается золотом да самоцветами. Посреди палат стоит стол дубовый, ломится от яств всевозможных – чего душа пожелает. А за столом восседают девицы румяные, красоты невиданной, с грудями наливными. Улыбаются ему, манят.

-Устал, путник, – голоса их, как звон колокольчиков. -Отдохни, порадуйся!

Две из них подхватили его под руки, лёгкие такие, словно пух. Привели к столу, усадили на мягкую скамью…

И тут-то Иван забыл. Забыл и про бабушку, и про деревню, и про птицу ирийскую. Забыл, куда и зачем шёл. Вкусно ел, да сладко спал, да с девицами тешился. День, другой, неделю- время в тех палатах остановилось, как сон.

Так в Неге и прошло времечко, пока однажды , сквозь хмельной угар, сквозь сладкий сон,не услышал он бабушкин голос, тихий-тихий, будто из самой глубины сердца:

-Ваня… Ванечка… где же ты пропал?

Встрепенулось сердце молодца, окутала тоска тёмная и горькая всю душу. И будто тяжёлая, шёлковая пелена упала с глаз его. Увидел он, что сидит не в палатах, а на самом дне омута вонючего. Вокруг – не девицы, а старухи-болотницы, сверкают глазами злобными. На обвисших грудях их ожерелья из зубов человеческих, а кушанья пожирают черви ,похожие на отрубленные пальцы. Ползают они по яствам, поглощают их с чавканьем мерзким.

Собрался Иван с духом, с силами, которые казались уже потерянными. Оттолкнулся от липкого дна что было мочи- и выплыл. Выполз на берег, отряхиваясь от тины и ужаса. Стоит вокруг прежняя, беспросветная темнота, хоть глаз выколи.

Пошёл Иван дальше. А дальше – только страшнее. Ветви клонятся к самой земле под натиском ледяного ветра, вдалеке слышатся стоны зверей неизведанных, скрежет когтей по камню. Но теперь-то наш герой помнит. Помнит ясно, куда идёт и зачем. Помнит лица людей, помнит тепло бабушкиной избы и долг, что на нём лежит.

Но что это?..

Листья на деревьях вдруг стали изумрудными, небо вспыхнуло синевой невероятной, вокруг распустились цветы яркие, каких он отроду не видывал. Воздух стал тёплым и душистым. Да только красота эта была странная, безжизненная – будто нарисованная. Будто всё ненастоящее. И от этого становилось не по себе еще пуще.

Тишина кругом – мертвая, гулкая. Замерло всё: ни ветра, ни стонов, ни даже стука собственного сердца. Страшно стало Ивану от этой беззвучной пустоты, но шаг его не дрогнул. Идёт дальше-и видит дуб. Дуб необъятный, древний, чёрный, как уголь. Вокруг него в немом хороводе летают птицы странные – с кроткими, печальными человеческими лицами. Запах стоит тяжёлый, сладковато-тленный- будто из могилы.

А внутри дуба не древесина, а пустота молочная, туманная. Она мерцает и тихо зовёт к себе. И слышит Ваня в этой тишине два шёпота. Один- исходящий от пустоты, ласковый и вязкий: «Войди… обретёшь покой…». Другой – едва уловимый, будто из самой глубины сердца: «Не ходи туда… смерть свою найдёшь…».

И понял он. Понял, что туда ему и надо.

Продираясь сквозь холодный туман, сквозь хваткие, словно костлявые пальцы, ветви и корни, он шагнул в молочную пустоту. И очутился не внутри дерева, а на поляне.

И увидел её.

Маленькую птичку. Сердце её горело, как уголёк, просвечивая сквозь нежные пёрышки. Оперение было цвета первой весенней зелени, а грудка – как летний рассвет, розовая и золотая. Но одно крыло у неё было неестественно вывернуто, а сама она томилась в клетке из чёрных корней. Корни эти шевелились, как щупальца, туже опутывая её с каждым вздохом.

Шёл Ваня к ней, и с каждым шагом ноги его увязали в топкой, живой земле, которая тянула его вниз. Ум затуманивался, в висках стучало. Что-то шептало, шелестело старыми листьями, уговаривало уснуть, забыть…

«Забудь… Оставь… Здесь хорошо. Нет ни боли, ни страдания, ни зла…»

И воспоминания его действительно начинали меркнуть. Чтобы устоять, герой начал нашептывать сам себе, вытаскивая из глубин души самое дорогое: бабушку, её тёплые шершавые руки, вкус первой земляники на языке, холодок снежинки, тающей на ладони… При каждом таком воспоминании черные корни-щупальца вздрагивали и слабели, слегка отпуская птицу.

И когда он, обессиленный, почти слепой от усталости, наконец протянул руки к клетке, на него обрушилась вся тоска человеческая, всё отчаяние, вся невыплаканная боль деревни, да и, казалось, всего мира хлынули в него чёрной, ледяной рекой. Иван рухнул на колени. Его собственное сердце, переполненное этой чужой, невыносимой печалью, готово было разорваться на части, превратиться в осколки льда.

Но последним, уже почти не своим усилием, он поднял взгляд на птицу. И улыбнулся, зная,что теперь-то уж точно деревня спасена.

В тот же миг корни-щупальца отпрянули, будто их коснулся раскалённый металл. Сломанное крыло птицы распрямилось с тихим щелчком- будто и не было никогда сломано.

Она взметнулась.

И вокруг неё родился ветер. Не ирийский, не затхлый – а настоящий. Пахнущий первым дождём , утренней свежестью и пылью дальних дорог. Тьма вокруг дрогнула, заколебалась, стала тонкой, как ветхая ткань.

Герой видел это сквозь пелену в своих глазах. Лёжа на холодной земле, он видел, как маленькое пламя в груди птицы разгорается в ослепительное солнце.

Герой видел, как она кружит над ним. Её сияние было чистым, яростным, неудержимым. Оно проникало сквозь холод, согревая его леденеющее тело теплом.

Иван упал на спину, проваливаясь в мягкую топь. Он больше не чувствовал ни тоски, ни боли , только тихую, светлую пустоту и далёкий звон, будто колокольчик затерялся в небе.

А птица, набрав высоту, нашла щель, тонкую трещину в куполе поддельного неба- ринулась в неё, в настоящий мир, к людям,освещая путь Ивану.

Она летела над спящим лесом, и её сердце, маленькое солнце в зелёной груди, пылало всё ярче. Пролетев над деревней, она осветила её снизу доверху: чёрные крыши засверкали, как мокрые камни, иней на плетнях рассыпался алмазной пылью. Тьма и холод были изгнаны. И в сердцах людей, проснувшихся от странного тепла за окном, поселились забытые искорки доброты, стыда и радости.

Только сама птица, отдав весь свой огонь, не стала садиться на ветку. Она истаяла в рассветном воздухе, растворилась, как последняя снежинка в ладони, став частью утра, частью света, что лился теперь с небес.

С тех пор жизнь в деревне шла своим чередом. Ночь менялась с днём, зима – с летом. Стынущую кашу в печи можно было разогреть, а погасшую лучину – зажечь снова.

Но остались в деревне те, у кого та первородная тьма и холод так и не покинули сердца, лишь притаились поглубже. Потому что дана человеку воля свободная: может он быть светом, а может- мглой. Может растопить лёд в груди памятью о том, как пахнет дождь по земле, а может лелеять в себе стужу, твердя, что мир несправедлив и темен.

И бабушка Татьяна, сидя вечерами у окошка, иногда смотрела не на закат, а в лица прохожих. И видела в одних – тихий свет того далёкого утра, а в других – упрямую, знакомую темень. И вздыхала. А потом звала внука ужинать.

А Ванюшка, повзрослевший и седой у висков, выходил на крыльцо, вдыхал воздух и чувствовал – где-то далеко, в самой сердцевине мира, тихо бьётся пламенное сердце.