Читать книгу Женевские часовщики - - Страница 1

Точно отлаженный механизм швейцарской часовой традиции начал давать сбой. Не громкий, не катастрофический, а почти неслышный, как пылинка, попавшая в ось баланса ультратонкого калибра. Даниэль Кауфманн, потомственный часовщик в пятом поколении, чувствовал эту дисгармонию кожей – вернее, кончиками пальцев, которые с детства привыкли ощущать микроны и граммы.

Его часовое ателье «Орложери нувелль де Женев» было не мастерской, а святилищем. Воздух здесь пах не маслом и металлом, а терпением и точностью. Свет из высоких окон падал на верстаки, где под лупами рождались шедевры для Blancpain и Chopard. Кауфманны не гнались за славой, их имена красовались не на циферблатах, а в крошечных деталях, патентах и в благодарностях, запрятанных в сейфах элитных мануфактур. Они были лучшими из лучших – инженерами поэзии времени.

Но поэзия, как выяснилось, плохо конвертируется в франки. Налоги росли, как альпийские ледники в древний ледниковый период – медленно, неумолимо и холодно. Регуляции душили маленькие фирмы в объятиях, которые правительство в Берне лицемерно именовало «заботой о стандартах». Рынок традиционных часов сужался, уступая место одноразовой электронике – и дерзкому молодежному дизайну.

Даниэль, высокий блондин с чуткими руками пианиста и взглядом, привыкшим фокусироваться на мельчайших деталях, понимал: нужен совет не коллеги, а стратега. Таким стратегом слыл Роже Вольфрам-Пфайффер, финансист с репутацией алхимика, превращающего долги в активы. Его кабинет в Старом городе Женевы напоминал кокон из темного дерева и кожи, где время текло иначе – его отсчитывали не часы, а тикание биржевых котировок на мониторах. Неподалеку от его офиса находился дом Жана Кальвина – человека, который сделал Женеву мировой столицей новой религии, протестантства, и столицей делового успеха на самой заре европейского Ренессанса. Поскольку этот успех зиждился прежде всего на безупречной деловой этике, трудолюбии и готовности упорно биться за свои идеи до конца. Это было именно то, что привил француз Жан Кальвин женевцам. Такая близость к его дому была символична.

– Ваша проблема, месье Кауфманн, в том, что вы – гений заднего плана, – произнес Вольфрам-Пфайффер, внимательно разглядывая принесенный Даниэлем хронометр так, словно это было живое существо. – Вы создаете душу, но не владеете телом. Ваше ателье – это сердце, но у сердца нет кошелька. Есть один путь. Сложный, как сборка вечного календаря. Рискованный, как игра с маятником из хрупкого кремния. Но единственный.

Он откинулся в кресле, сложив свои длинные пальцы «домиком».

– Надо вывести «Орложери нувелль де Женев» на биржу. Маленькая, историческая, аутентичная женевская фирма с безупречной родословной… Это же конфетка для инвесторов, жаждущих «духовных активов». Капитал хлынет рекой. Правда, – он сделал многозначительную паузу, – владеть рекой будет уже не вы. Вы станете… хранителем истока. Зато фирма получит горизонт дальнейшего существования. Тот самый, которого у нее сейчас, простите за прямоту, нет.

***

Решение далось Даниэлю тяжело. Продать наследие предков, отдав его в руки безликой биржевой толпы? Это было похоже на то, чтобы отдать на аукцион семейную Библию. Но альтернативой был лишь медленный, достойный упадок. Который в конце концов грозил разрушить не только саму фирму, но и его душу. Ведь непреодолимые тяготы не закаляют, а, наоборот, уничтожают человека.

Он согласился.

После листинга акции фирмы взлетели в цене по сравнению с первоначальной почти в три раза. Финансовые газеты написали о «триумфе традиции в цифровую эпоху». Даниэль, подсчитав выручку, вздохнул с облегчением: будущее мастерской обеспечено.

Вот только он не ведал, что продал не просто фирму. Он передал в чужие руки инвесторов сцену, на которой вот-вот должна была начаться драма с непредсказуемым финалом.

И одним из участников этой драмы должен был быть он сам.

***