Читать книгу Женевские часовщики - - Страница 2

Новым владельцем контрольного пакета, к удивлению многих, оказалась не швейцарская корпорация и не арабский шейх, а женщина. Жаклин Дюранкле. Тридцать лет, француженка, с лицом героини романа Стендаля – умным, волевым и чуть уставшим от излишних восторгов. Её история была выточена, как хороший часовой механизм, но с некоторыми нестандартными шестерёнками: провинциальный университет в Майенне, провальное парижское рекламное агентство, затем – отчаянный переезд в Лос-Анджелес, больше похожий на бегство.

Но все оказалось еще сложнее. Жаклин Дюранкле вошла в часовую индустрию Женевы, в эту легендарную haute horlogerie, мир высокой часовой моды не как наследница, а как завоевательница. В ее появлении не было ничего случайного – лишь холодный расчет, отточенный жизнью, которая сама по себе была шедевром стратегического планирования с элементами авантюрного романа.

***

Все началось на западе Франции, в старинном Майенне. Тихий, сонный городок, где время текло не секундами, а сменами сезонов и размеренными шагами муниципальных чиновников. Которые, разумеется, никогда и никуда не торопились – причем веками.

Здесь Жаклин родилась и выросла в семье, которую можно было бы назвать респектабельно-бедной. Ее отец преподавал литературу в лицее, мать была архивариусом в префектуре. Они носили твидовые пиджаки десятилетней давности, обсуждали за ужином статьи из «Монд» и лелеяли тонкую, но несокрушимую интеллектуальную спесь по отношению к «нуворишам» и «бездуховным парижанам».

Юная Жаклин рано усвоила два важнейших урока. Первый: изящество ума и манер ценится выше грубой роскоши. Второй, противоречащий первому: без денег изящество превращается в жалкую позолоту, которая быстро облезает, обнажая потертую подкладку быта. Она наблюдала, как родители, при всей своей образованности, не могли позволить себе поехать на море в Италию, а лишь перебирали старые фотографии. Это рождало в ней не бунт, а холодную решимость. Она решила обладать и тем, и другим: безупречным вкусом аристократов духа и финансовой мощью тех самых «нуворишей», которых презирали ее родители.

Местный университет она окончила с блеском, специализируясь на истории искусств и маркетинге – странный, но показательный симбиоз. Ее дипломная работа называлась «Эстетика как инструмент коммерции: от Медичи до Бернабаха». Она уже тогда понимала: красота – это самый ликвидный товар.

Но она знала и другую аксиому: оставаясь в Майенне, она ничего не добьется. А во Франции, точно так же, как в России или Германии или Чехии, все концентрировалось в одном месте – в столице. За успехом надо было ехать туда. Как ни жалко было расставаться с родным Майенном. Впрочем, до него было лишь три часа езды от Парижа…

Париж встретил ее не огнями Монмартра, а серым светом в окне дешевой мансарды в 15-м округе. Рекламное агентство, куда она устроилась, было типичным стартапом: пафосное название, open-space с кирпичной стеной, молодой креативный директор в очках от Warby Parker и абсолютная управленческая импотенция. Жаклин, с ее провинциальной дисциплиной и ясным умом, быстро увидела суть: блестящая идея, не подкрепленная ни структурой, ни финансами, обречена. Агентство лопнуло через десять месяцев, как мыльный пузырь, оставив после себя лишь невыплаченные зарплаты и запах несбывшихся надежд.

Именно тогда, стоя на мосту Александра III и глядя на позолоту Дома Инвалидов, Жаклин сделала свое главное жизненное открытие. Франция – это музей. Прекрасный, вдохновляющий, но – музей. Здесь все уже распределено, все роли расписаны, а лифты социальной мобильности давно заржавели. Чтобы строить империи, нужны новые земли. Ей нужна была Америка. Страна, где прошлое весит не больше листка бумажки, которую заполняют, подаваясь на иммиграционную лотерею.

***

Решение стать водителем Uber по приезде в Лос-Анджелес со стороны могло показаться отчаянным или комичным. Для Жаклин же это был безупречный стратегический ход. Она проанализировала рынок: в ту пору Uber бросал огромные деньги на привлечение водителей, бонусы были сумасшедшими. Это был быстрый, хоть и exhausting, способ легально заработать стартовый капитал, минуя унизительные собеседования и необходимость рассылать тысячи бесплодных резюме.

Ее машина, трехлетний белый Lexus, стала ее крепостью, лабораторией и разведывательным пунктом. Она возила вечно спешащих голливудских агентов, скромных, глубоко погруженных в свои гаджеты китайских студентов, надменных русских олигархов и компанейских стартаперов из Кремниевой долины. Она молчала и слушала. Она изучала их язык, их жесты, их невысказанные желания. Она поняла главное: американская мечта жаждет не аутентичности, а какого-то захватывающего, «прикольного», как говорили ее русские клиенты, нарратива. Американцам не нужна настоящая Франция с ее забастовками и сложной историей, вечной борьбой коммунистов и традиционалистов, дискурсами о месте женщины в истории и фермерами, ненавидящими всех политиков подряд, потому что все политики подряд мешали им жить и работать. Им нужен миф. Миф о парижском кафе, о провансальской лаванде, о небрежной элегантности. И этот миф можно упаковать и продать.

Скопив денег и взяв под смехотворно низкий, по французским меркам, процент банковский кредит, она открыла бутик одежды «Éclat de Provence» в Беверли-Хиллз. Сами платья и блузки, пальто и юбки шили в китайском Гуанчжоу по лекалам, срисованным с показов Sonia Rykiel образца 1995 года. Но на бирках гордо красовалось «Designed in France». Это было не мошенничество в ее глазах. Это была «поэтическая правда». Она продавала не ткань и строчки, а эмоцию. И делала это блестяще.

В своем бутике на Rodeo Drive магазине она и встретила Дерека Крауфорда.

Дерек вошел в ее магазин не как клиент, а как явление. Дорогой, но небрежный костюм, взгляд скучающего демиурга, привыкшего покупать не вещи, а впечатления. Он был живым воплощением американской династии в стадии мягкого, но неотвратимого распада.

Жаклин изучила его род, как прежде изучала историю искусств. Фридрих Швайнштайгер – железный немец из Деггендорфа, который золотым заступом вырыл фундамент состояния на костях и азарте старателей в эпоху «золотой лихорадки» в Калифорнии. Его сыновья уже не махали кирками, а подписывали чеки. Внуки – коллекционировали абстрактный экспрессионизм и лечили депрессию в швейцарских клиниках. Дерек же был правнуком – существом, оторванным от почвы, лишенным даже инстинкта накопительства. Он был не столько человеком, сколько каналом для транзита семейного капитала. Его главной экзистенциальной проблемой было найти, куда приложить интерес, чтобы убить время до бессмысленного конца.

В Жаклин он увидел чудо: «одушевленный актив». Она была не просто красива. Она была захватывающе интересна, когда рассуждала о бизнесе. Она говорила о маржинальности и точках роста с таким же блеском в глазах, с каким другие женщины говорят о страсти. Она была для него живым, дышащим бизнес-планом, облаченным в безупречный шифон. Его предложение руки и сердца было, по сути, актом стратегического инвестирования. Он покупал не жену, а CEO для своей скуки, и управляющего для своих денег.

Брак начался как сияющий альянс. Рестораны, светские рауты, беременность, рождение желанной дочки, которую назвали Доминик. Жаклин пыталась играть по правилам, которые, как она думала, понимала: строить семью как успешный холдинг. Но Дерек оказался неподконтрольным активом. Его безответственность была не слабостью, а философией. Его скука переросла в цинизм, а затем – в раздражение. Он начал ненавидеть в Жаклин то, что когда-то привлекло: ее собранность, ее планы, ее вечное стремление вперед. Ее успех был живым укором его бессмысленности.

Он перестал истово заниматься спортом, быстро располнел, стал покрикивать на нее. Потом – просто орать во весь голос, когда никто посторонний не мог их слышать. Их роскошный особняк превратился в поле битвы, где снарядами были не слова, а ледяное презрение с одной стороны и грубая, животная ярость – с другой. Доминик росла в атмосфере роскошного, бесшумного ада.

Решение Жаклин оставить дочь с отцом было, пожалуй, самым циничным и самым трезвым ее поступком. Она не была бессердечной матерью. Она была «расчетливой стратегом». Она понимала: битва за Доминик в американском суде разорит ее морально и финансово, а ее дочь станет разменной монетой. У Дерека же, при всех его недостатках, были неисчерпаемые ресурсы, чтобы дать ребенку лучшее образование, связи и безопасность. Жаклин отступила, чтобы сохранить дочь как личность, а не как трофей. Это была чудовищная по своей жесткости жертва, продиктованная не слабостью, а страшной, хищной силой материнского инстинкта, выраженного в терминах холодной логики.

Развод сделал ее очень богатой женщиной. Американские законы и хороший адвокат (которого она, разумеется, нашла через рекомендации пассажира своего Uber времен ранней лос-анджелесской эпохи) обеспечили ей отступные, которые в Майенне сочли бы королевским состоянием. Продажа бизнесов прошла на пике их стоимости. Она уезжала не сломленной, а перегруппировавшей силы. Она возвращалась в Европу не беглянкой, а полководцем, ведущим обоз с трофеями, чтобы завоевать свое старое-новое королевство.

Именно эта женщина – с проблеском безумной тоски по дочери на самом дне ледяных глаз, с железной волей, закаленной в американских судах и бешеном калифорнийском трафике, и с неутомимой жаждой доказать миру и себе, что она не авантюристка, а созидатель, – купила акции «Орложери нувелль де Женев».