Читать книгу Мы счастливы. Часть 1 - - Страница 3

Путь в Сектор 7 был похож на путешествие во времени, только время текло не вперед, а вниз, в густую, заболоченную трясину прошлого, которую так старательно пытались осушить.

Фостер ехал на служебном электромобиле – бесшумном, гладком, как скользящая по масляной поверхности капля. Рид сидела рядом, молчаливая и напряженная. С тех пор как они покинули сияющий атриум Департамента, она не проронила ни слова. Ее лицо было обращено к окну, но взгляд скользил по улицам, не задерживаясь, будто она боялась увидеть что-то, что не сможет забыть. Она приняла свою дозу – Фостер видел, как ее пальцы дрожали, когда она доставала блистер из нагрудного кармана, и как ее тело постепенно расслабилось, а дыхание стало ровнее. Но что-то было надломлено. Сияние потускнело, сменившись каким-то внутренним, настороженным свечением, как у животного, учуявшего дым.

Фостер же наблюдал за трансформацией города через лобовое стекло. Сначала знакомый парадный фасад: широкие проспекты, сверкающие небоскребы, парки с идеально подстриженными газонами, где граждане занимались «солнечной гимнастикой» под бодрые команды из динамиков. Потом проспекты сузились, превратились в бульвары. Фасады стали скромнее, но все еще чистыми, выкрашенными в пастельные тона. Рекламные экраны показывали те же улыбающиеся лица, но с меньшей частотой. Музыка «Фона» стала тише, но приобрела более настойчивый, почти гипнотический ритм, как будто компенсируя ослабевающую визуальную симуляцию.

Затем они пересекли невидимую, но ощутимую границу – Кольцевую Транспортную Артерию. За ней начинались Сектора. Не районы, а именно Сектора – пронумерованные, классифицированные по «уровню исторической оптимизации». Седьмой был одним из старейших.

И здесь город сбросил маску.

Сначала исчезли пастельные тона. Их сменила серая, неопределенная краска, покрывающая кирпичные стены довоенных домов. Потом исчезли рекламные экраны, остались только репродукторы, прибитые к стенам, их пластик потрескался от времени. Они все еще вещали, но звук был хриплым, прерывистым, как голос умирающего. Музыка «Фона» здесь почти не пробивалась сквозь шум – реальный шум работающих где-то вдалеке вентиляционных шахт, скрип старых конструкций, приглушенные голоса из-за закрытых окон.

Воздух тоже изменился. Сладковатый химический аромат центра сменился сложной, тяжелой гаммой запахов. Запах старой пыли и сырости, проникающей из-под земли. Запах дешевого синтетического топлива от редких, дымящих грузовичков. Запах перегоревшего масла из мастерских. И под всем этим – все тот же, но теперь едкий, как прогорклый мед, запах «Солнечника». Здесь его не распыляли в атмосферу. Здесь его выдыхали. Он пропитал стены, одежду, самих людей. Это был запах отчаяния, замаскированного под покорность.

Дома здесь были не высотными кристаллами, а скученными, почерневшими от времени и грязи кирпичными коробками с заколоченными окнами нижних этажей. Улицы сузились до переулков, асфальт потрескался, обнажив булыжники старых, до-Рассветных мостовых. Кое-где зияли провалы, огороженные ржавой лентой. Фонари горели тускло и не все, отбрасывая на стены длинные, пляшущие тени.

Но самое страшное были не дома. Это были люди.

Здесь не было тех ярких, энергичных, улыбающихся граждан центра. Люди на улицах Сектора 7 двигались медленно, словно сквозь густую жидкость. Их одежда была тусклой, поношенной, часто не по размеру. Они не смотрели по сторонам, их взгляды были устремлены в землю или в никуда. И улыбки… О, эти улыбки! Они были главным кошмаром.

Это не были улыбки радости или даже ее имитации. Это были гримасы. Механические, застывшие спазмы лицевых мышц, не имевшие ничего общего с эмоцией. Уголки губ подергивались, обнажая зубы, но глаза оставались пустыми, мертвыми, как у рыб на льду. Некоторые улыбались непрерывно, даже когда кашляли или спотыкались. Другие делали это с запозданием, увидев служебный автомобиль, и тогда их улыбка была похожа на вспышку панического страха. Это была не идеология. Это был рефлекс. Глубоко вбитый, выдолбленный годами химии и страха рефлекс. Улыбайся, и тебя, возможно, оставят в покое. Улыбайся, даже если внутри пустота, даже если болит, даже если ты забыл, зачем ты это делаешь.

Рид прижалась к дверце, ее пальцы впились в обивку сиденья.

– Они… они все такие… тихие, – прошептала она, и в ее голосе звучало не отвращение, а ужас от непонятного. – Почему они не… не сияют?

– Разная дозировка, констебль, – сухо ответил Фостер, маневрируя между выбоинами. – И разная степень… адаптации. Сектор 7 – один из первых. Здесь применялись ранние, менее совершенные формулы. Эффект мог быть более… глубоким. Более приглушенным.

Он лгал. Он знал, что это не «приглушенность». Это было истощение. Истощение эмоций, воли, самой жизни. Эти люди были не адаптированы. Они были кончеными. Живыми руинами, над которыми десятилетиями экспериментировали. «Солнечник-1» не делал их счастливыми. Он делал их покорными овощами, способными только на базовые функции и на эту жуткую, вечную улыбку.

Квартал «Гармония» оказался в глубине сектора, за высокой, некогда белой, а ныне грязно-серой стеной с облупившимися буквами. Ворота были открыты, их механизм сломан давным-давно. Они въехали во внутренний двор – огромное, замкнутое пространство, напоминавшее двор колодца или тюремный прогулочный двор. Вокруг него по периметру стояли одинаковые пятиэтажки в стиле утилитарного модернизма 30-х годов. Окна многих квартир были забиты фанерой или завешаны тряпьем. На стенах, там, где когда-то, должно быть, были яркие плакаты с лозунгами вроде «Счастье в Единстве!» или «Улыбка – твоя броня!», теперь висели лишь клочья бумаги и потеки ржавчины.

Фостер выключил питание. Тишина, наступившая после отключения батареи, была гнетущей. Не было ни музыки, ни голосов, только далекий вой ветра в вентиляционных трубах на крышах и тихое, навязчивое бормотание. Оно доносилось откуда-то сверху. Фостер поднял голову. На одном из балконов третьего этажа сидел старик. Он был завернут в лохмотья, качался взад-вперед и безостановочно, на одном дыхании, бормотал одно и то же: «Ясныйденьясныйденьясныйденьясныйдень…» Его лицо было искажено той же застывшей улыбкой, но глаза, остекленевшие, смотрели куда-то внутрь себя, в бесконечный, зацикленный кошмар.

Рид вышла из машины, и ее тело напряглось, как пружина. Она инстинктивно потянулась к табельному пистолету на поясе, но не вытащила его. Здесь не было видимой угрозы. Здесь была угроза другого рода – угроза реальности, которая не укладывалась ни в один из ее учебников.

– Мы ищем кого-то? – спросила она, и ее голос прозвучал слишком громко в этой давящей тишине.

– Старую регистрационную книгу, – сказал Фостер, вылезая из машины. Он надел фуражку, отбрасывающую тень на лицо. – По делу Ренфру. Нужно проверить некоторые исторические данные о ранних этапах программы. Контрольная точка.

Он солгал снова, но на этот раз ложь была ближе к правде. Он искал след. След Клары Ренфру. Адрес в архивах был общим: Квартал «Гармония», дом 7. Но какой подъезд? Какая квартира? За пятнадцать лет даже стены могли забыть.

Он направился к центральному входу в одну из подъездов. Дверь висела на одной петле, из темноты пахло плесенью, мочой и тем самым густым, прогорклым «Солнечником». Рид последовала за ним, стараясь не дышать.

Внутри царил полумрак. Лампочки на потолке либо перегорели, либо давали такой тусклый желтый свет, что он лишь подчеркивал мрак. Стены были исписаны – но не граффити, а цифрами. Ряд за рядом, столбиками: «43-10-23… 43-10-24… 43-10-25…». Даты. Кто-то методично, день за днем, отмечал здесь течение времени. Или отсчитывал дни до чего-то. Или просто пытался не забыть, какой сегодня день, в этом месте, где время потеряло смысл.

На одной из стен, на уровне глаз, было выведено большими, корявыми, но ясными буквами: «ОНИ НЕ ВЕРНУТСЯ. НЕ ЖДИ.» А ниже, другим почерком: «Я ВСЕ ЕЩЕ ЖДУ.»

Фостер почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Это было не официальное сообщение. Это было послание одного потерянного духа другому. Признание в безнадежности. Самая страшная ересь в мире, где надежда была обязательной, как утренняя гимнастика.

Он поднялся по лестнице, шагая через разбросанный мусор и лужи неопознанной жидкости. Рид шла за ним, и он слышал, как ее дыхание участилось. Она видела то же, что и он, но ее мозг, обработанный химией, пытался это интерпретировать, смягчить. «Признаки социальной запущенности… последствия ранних экспериментов… необходимость усиления программ ревитализации…» – он почти слышал, как в ее голове крутятся эти казенные фразы, как щит против ужаса.

На третьем этаже дверь в квартиру №7 была заперта. Но не на стандартный электронный замок, которого здесь никогда и не было, а на тяжелый висячий амбарный замок, покрытый ржавчиной. Фостер потянул за него. Замок был пристегнут к дверной ручке, но сама дверь была неплотно прикрыта. Он толкнул ее плечом, и она со скрипом подалась, открыв щель в темноту.

Запах, ударивший в лицо, заставил его отшатнуться. Это был не просто запах запустения. Это был запах другой жизни. Пахло пылью, да, и плесенью. Но также – старыми книгами, сушеными травами, пчелиным воском и… красками. Слабым, едва уловимым запахом масляных красок и скипидара.

– Ждите здесь, констебль, – приказал он Риде. – Обеспечьте прикрытие входа. Я осмотрю помещение.

– Сэр, протокол предписывает…

– Здесь нет протокола, – резко перебил он. – Здесь есть потенциально опасное место. Ваша задача – следить за лестничной клеткой. Если что – предупредите.

Он не дал ей возразить, шагнув внутрь и прикрыв за собой дверь, оставив ее в гнетущем полумраке подъезда с бормочущим сверху стариком и мерцающими датами на стенах.

Внутри было темно, свет пробивался только сквозь щели в забитых окнах. Когда его глаза адаптировались, он увидел, что квартира – нет, не квартира. Капсула времени.

Это была ловушка памяти. Комната была завалена не мусором, а вещами. Настоящими вещами из прошлого. Старый, до-Рассветный диван с выцветшей обивкой. Книжный шкаф, набитый бумажными книгами с потрепанными корешками – не идеологической литературой, а романами, сборниками стихов, учебниками по истории и искусству. На столе, под слоем пыли, стояла керосиновая лампа, рядом – очки в проволочной оправе. На стенах висели не постеры, а картины. Акварельные пейзажи: лес, речка, поле ромашек. И портреты. Карандашные наброски лиц – молодых, старых, смеющихся, задумчивых. Настоящих лиц, с настоящими эмоциями.

И в центре комнаты, на мольберте, покрытая пылью, но нетронутая, стояла незаконченная картина. Масло. Фостер подошел ближе, смахнул пыль с полотна ладонью.

Он замер.

На картине была изображена девочка. Лет десяти. С темными, непослушными волосами и огромными, серьезными глазами цвета лесной тени. Она сидела на подоконнике, в руках держала ту самую чашку с синими васильками, и смотрела не на зрителя, а куда-то вдаль, за окно, где угадывались контуры старых, еще не разрушенных войной домов. А за ее спиной, в полутьме комнаты, стояла другая фигура – молодая женщина, почти девушка, с таким же серьезным лицом и кисточкой в руке. Элис. Молодая Элис Ренфру.

Это была не фотография. Это было воспоминание, выписанное маслом. Чувство, запечатленное в мазках. Любовь. Тоска. Связь.

Клара. Это могла быть только она. Сестра. Муза. Тот, кого «не могли выбросить».

Фостер огляделся. В углу, на полу, лежал матрас, застеленный потертым, но чистым одеялом. Рядом – тарелка с крошками, кружка. Кто-то жил здесь. Недавно.

Он услышал шаги за дверью. Быстрые, легкие. Не тяжелые ботинки Риды. Он обернулся.

В дверном проеме, залитая слабым светом из подъезда, стояла женщина. Не старая, но и не молодая. Лет сорока, может, пятидесяти, но жизнь состарила ее раньше времени. Ее лицо было бледным, исхудавшим, но на нем не было той жуткой, застывшей улыбки. Ее губы были сжаты, а глаза… глаза были живыми. Усталыми, полными боли и какой-то дикой, осторожной надежды, но живыми. Она была одета в простую, темную, поношенную одежду, а в руках держала потрепанный холщовый мешок.

– Вы не из Департамента Настроения, – сказала она тихо. Ее голос был хриплым, как будто его редко использовали. – Они ходят парами. И не смотрят на картины. Они их жгут.

– Я ищу Клару Ренфру, – сказал Фостер, не двигаясь с места, стараясь, чтобы его голос звучал нейтрально, не угрожающе.

Женщина вздрогнула, как от удара. Ее глаза сузились.

– Клары Ренфру нет. Ее не было здесь много лет. Кто вы?

– Тот, кто ищет правду о ее сестре. Элис.

На лице женщины мелькнула судорога боли. Она сделала шаг внутрь, позволив двери закрыться за собой. В темноте комнаты ее фигура казалась призрачной.

– Элис… мертва. – Это не был вопрос. – Они убили ее. Потому что она вспомнила. Потому что она нашла меня.

– Вы… Клара?

Женщина медленно кивнула.

– Я – тень. Я – воспоминание, которое не удалось стереть. Они давали нам «витаминку» в школе. Всем. Я… я не смогла ее проглотить. Выплюнула. С тех пор я прячусь. А Элис… они забрали ее. Сказали, у нее гений. Что она будет делать мир лучше. Она верила им. Пока не нашла эту квартиру. Пока не нашла меня. Пока не увидела, во что превратили тех, кто «принял витаминку». Она все поняла. И начала искать способ… остановить. Остановить «Солнечник-3». Они узнали.

Она говорила отрывисто, будто слова, долго хранимые в молчании, рвались наружу, обжигая.

– Что такое «Солнечник-3»? – тихо спросил Фостер, хотя уже знал ответ от «Ястреба». Но он хотел услышать это от нее.

Клара горько усмехнулась, и это был первый естественный звук, который он услышал в этом квартале.

– Конец. Финал. Они больше не хотят просто притуплять. Они хотят вырезать. Навсегда. Не только память о боли. Все. Любовь, привязанность, совесть, жалость… все, что мешает быть идеально управляемым, счастливым винтиком. Они хотят создать новую расу. Пустых, светящихся кукол. Элис называла это… «Окончательным Решением вопроса о человеческой душе». Она нашла черновики старого проекта. «Глубокая Санация». И увидела, что «Солнечник-3» – это оно. Только тихо, массово, необратимо.

Внезапно снаружи раздался голос Риды, напряженный и громкий:

– Инспектор! Кто-то идет!

Послышались тяжелые, размеренные шаги по лестнице. Не один человек. Несколько.

Клара метнулась, как затравленное животное.

– Серые Тени. Они проверяют квартал раз в неделю. Вы должны уйти. Сейчас.

– Идите с нами, – быстро сказал Фостер. – Мы можем вас вывезти.

– Куда? – в ее голосе прозвучала леденящая тоска. – Весь город – их лаборатория. А я… я живое доказательство их неудачи. Я – ошибка в расчетах. Они найдут меня. Убьют. Как Элис. Уходите. Если хотите что-то сделать… найдите ее работу. Черновики. Она что-то спрятала. Не в цифре. В памяти. В памяти тех, кто еще помнит. Ищите «Плачущих». Но будьте осторожны. Они среди вас. Они всегда среди вас.

Шаги приближались. Клара отступила вглубь комнаты, растворившись в тени, как призрак.

– Уходите! – ее шепот был полон отчаяния.

Фостер выскочил в подъезд, захлопнув за собой дверь. Рид стояла на площадке, бледная как смерть, ее рука лежала на кобуре. Снизу, со второго этажа, доносились голоса и луч фонарика, выхватывающий из мрака облупившуюся штукатурку.

– Вниз! – скомандовал он Риде, толкая ее к противоположному лестничному пролету, ведущему на крышу или в другой подъезд. – Не встречаться!