Читать книгу Догма Проклятых. Гниющие боги - - Страница 2

18 февраля 625 года от Катаклизма.

Бульк. Бульк. Бульк.

Несколько пузырей всплыли на поверхности вязкой, прозрачной, синеватой жидкости, кипящей в громадном алюминиевом чане, заставляя госпожу Ведъму отвлечься от своего занятия. Отложив ручку и бумагу, она поднялась и впопыхах подбежала к нагревателю, убавляя огонь. Выставив жар на приемлемое значение, женщина взглянула на термометр и, записав показатели температуры вещества, посмотрела на часы. Ее импровизированный перерыв, отведенный самой себе, был закончен, а значит, следовало возвращаться к работе. Накинув белый медицинский халат, графиня не спеша двинулась в сторону широкой двухстворчатой двери, из-за которой доносился неприятный, колющий холодок, Малгиной, впрочем, не доставлявший никакого неудобства.

Войдя внутрь, исследовательница нащупала рукой выключатель и зажгла яркий, белесый свет. Перед глазами Софьи располагалось просторное помещение морга, а посередине его стояли четыре патологоанатомических стола. Лежащие на них трупы были укрыты простынями, к ним были подведены капельницы, через которые в плоть мертвецов поступала все та же синеватая, вязкая жидкость. Окинув раскрывшуюся картину мимолетным взглядом, Ведъма вздохнула, словно устала от невыносимой бренности бытия, и направилась к небольшому столу, стоящему подле исписанной химическими формулами и несвязными словами доски. Вокруг во множестве коробок покоились килограммы бумаги с сотнями анализов, исследованиями и выводами, сделанными Малгиной.

Приблизившись к своему рабочему месту, графиня нажала кнопку включения на стареньком приемнике и некоторое время увлеченно крутила регуляторы частоты и звука. Поймав нужную волну, женщина закрепила антенну, и помещение наполнилось немного приглушенной из-за толщины стен, но приятной музыкой. Слегка пританцовывая под ее легкие мотивы, Ведъма двинулась в сторону трупов, по пути кидая взгляд на собственное отражение.

Как и прежде, невысокая, с черными волосами и желтоватой кожей, она совершенно ничем не изменилась, и лишь сапфировые глаза говорили о том, что случившееся с ней – не сон и не галлюцинация. Впрочем, кроме необычного цвета радужки, было и еще кое-что. Приблизившись к зеркалу, Ведъма оттянула ворот своего шерстяного грязно-зеленого свитера, осматривая шрам на шее. Как и рубец на ее руке, теперь вместо фиброзной ткани он заменился на перламутрово-изумрудную чешую. От света она переливалась, блестела и внешним видом походила на рыбью, отчего со стороны казалась жесткой и грубой, что на самом деле было совершенно не так. Тонкие, нежные и бархатные на ощупь, зарубцевавшиеся чешуйки не просто никак не мешали Малгиной, но, более того, прикосновением к себе вызывали ощущения крайне приятные. Именно из-за этого медитативного и жутко отвлекающего эффекта графиня и продолжала носить высокие воротники и перчатки, ибо сама не заметила, как приобрела вредную привычку все время трогать свою измененную изумрудную кожу.

Легко проведя вдоль шрама пальцем и вздрогнув от пробежавших мурашек, Ведъма резко нахмурилась и взяла себя в руки. Сегодня ей предстоял важный разговор с Августом и его командой, и женщина намеревалась провести последние эксперименты, дабы до конца убедиться во всех своих предположениях.

Приблизившись к одному из трупов и откинув простыню, Малгина закатала рукав правой руки и стянула перчатку. Изумрудная кожа на ее шраме вспыхнула и через мгновение распространилась до плеча, заменяя собой привычную человеческую. Удовлетворенно хмыкнув, графиня наклонилась, поднося измененную ладонь к телу погибшего червивого. Словно чувствуя ее, меж вен и пустых капилляров трупа начало пульсировать синеватое биолюминесцентное вещество.

В ходе исследований и изучения Ведъма узнала, что на самом деле оно являлось микроскопическими паразитами, напоминающими собой морской планктон. Он обитал во всех червивых, однако вне тел неприкасаемых не жил, и потому, как только происходил забор крови или какой-либо иной жидкости, то немедленно погибал, бесследно распадаясь. Обнаружить же существ удалось случайно благодаря таинственным способностям Малгиной, кои она открыла, изучая свой новый организм.

Обладая природным бесстрашием перед экспериментами, она, рассматривая собственное состояние как разновидность болезни, подвергала себя самым разнообразным испытаниям и анализам. Трансформировавшись в «божество», как предпочитали называть данный процесс червивые, она почти сразу научилась контролировать свой облик. Ведъма была уверена, что заражена, и даже знала, по ее словам, где и как именно это произошло, частенько пересказывая события из храма Лунного Дитя. Ее убеждение заключалось в собственной червивости, однако, вопреки ужасу, сложившееся положение скорее захватывало исследовательский дух и интерес, нежели пугало.

Совсем по-иному к ситуации относились Август и его команда. С одной стороны, их, откровенно говоря, расслабляло и радовало, что графиня, вопреки предсказаниям и церковным летописям, не лишилась рассудка и не обратилась мстительным анархичным чудовищем. С другой – мужчины переживали о здравости заключений женщины, ибо в их парадигме миропорядка Лунное Дитя никак не могло быть червивым, и наоборот – представляло собой существо высшего уровня.

Малгина не сильно прислушивалась к ним. По прибытии в Варкалу она, обладая теперь почти безграничными полномочиями и влиянием, немедленно истребовала доступ в морг и ко всевозможным исследовательским инструментам. После чего, забрав свои старые записи и запершись чуть ли не в варкальских подземельях, почти месяц не выходила к людям, занимаясь лишь своими сокровенными исследованиями. Она не знала ни о творящемся в мире, ни слушала новостей, и лишь упорно работала, в конце концов придя ровно к тому результату, который на самом деле в глубине души предполагала с самого начала. Дело оставалось лишь за малым: переговорить с Августом и заставить его двинуться дальше.

Продолжая вести рукой вдоль тела умершего, женщина наблюдала изменения в силе подкожного сияния, достигающие своего пика в районе расположения сердца. Зафиксировав его, Малгина быстро произвела вскрытие, без удивления обнаруживая внутри органа уже знакомый ей нарост, видимый и в ранних анатомированиях, и в исследовании на острове с храмом Лунного Дитя. Произведя очередную запись на доске, женщина потянулась и проделала такую же процедуру со всеми оставшимися трупами, поочередно находя странные новообразования в желудке, печени и стекловидном теле.

Удовлетворившись полученными результатами, она закончила работу, свободно выдыхая. Наконец Софья достигла того, чего хотела, и теперь лишь поскорее желала поделиться знаниями с остальными. Словно предчувствуя ее настроение, в дверь коротко постучали, и на пороге морга появился Ермак. Ежась от холода, он спрятал руки в карманы, подходя к госпоже Малгиной.

– Добрый день, – мужчина осмотрелся, явно чувствуя себя некомфортно в окружении мертвецов.

– Добрый, господин Ермак. Как ваше самочувствие?

– С каждым днем все лучше и лучше. А ваше?

– Великолепно, – женщина подошла к раковине, смывая с рук невидимую липкость. – Вы все подготовили?

– Да, остальные уже дожидаются вас наверху, – мужчина осмотрелся. – Полагаю, сегодня нас ждет что-то необычное?

– Несомненно, но, – Ведъма потрясла пальцем, заставляя руку принять привычный вид, – все в свое время. Имейте терпение.

– За меня можете не переживать, – Ермак усмехнулся. – Я очень терпелив. На вашем месте я бы скорее волновался за моего близнеца.

– Голиаф опять что-то выкинул?

Малгина нахмурилась. С момента их побега из Грозы графиня и червивый в силу обстоятельств стали проводить довольно много времени вместе. Ведъма погружалась в характер Голиафа глубже и, в равной степени познавая его хорошие качества – вроде простоты и честности, также наблюдала и крайне одиозные. Соответствуя слухам, мужчина был вспыльчив, уперт, но, что еще волнительнее, чрезвычайно эмоционально возбудим, легко поддаваясь любого рода провокациям. Не раз Софья становилась свидетелем, как нескольких грубых слов или неудачной шутки в адрес червивого хватало, чтобы вывести его из себя.

– Не то чтобы… Видите ли, ваш друг Лука сделал несколько довольно резких заявлений пару дней назад, и мой брат призывает Августа к немедленным ответным действиям.

– Неужели все настолько плохо? – Ведъма выключила радио, рассматривая коробки и бумаги, которые намеревалась поднять в кабинет.

– Думаю, мы обсудим данный вопрос на месте. Как вы верно заметили, всему свое время.

– Как скажете. Возьмите это и это, мне одной не унести, – графиня указала пальцем на кипы документов.

– Зачем так много?

– После моих демонстраций, – женщина направилась к выходу, – я планирую оставить основные зафиксированные этапы исследований на вычитку Августу, чтобы он не думал, будто бы выясненное мной – шутка или плод моей безумной фантазии.

– Знаете, – Ермак усмехнулся, – при всем моем уважении, не думаю, что у Августа есть на это время. Кроме того, мне видится, ни у кого из нас на данный момент нет сомнения в правдивости ваших слов и выводов.

– Это из-за того, что я приобрела статус Лунного Дитя?

– Нет, – он отрицательно покачал головой. – Точнее, не только. Вы сражались за нас, помогали, лечили, спасли Голиафу жизнь и всячески выказывали лояльность и Августу, и его планам. На мое скромное усмотрение – такое дорогого стоит.

Ермак отвратительно лукавил, что, надо сказать, получалось у него крайне неплохо. Он не желал видеть врага в лице Лунного Дитя или иметь с ней излишние непонимания, однако об истинной причине их доверия предпочитал умалчивать. Тем более что на фоне остальных для самой графини она звучала бы совершенно по-идиотски, ибо заключалась в пресловутом выражении: враг моего врага – мой друг.

– Я польщена, но все же, – подойдя к лифту, женщина нажала кнопку, дожидаясь, пока тот опустится к ним на этаж, – прецедент с недоверием мне уже был, так что лучше показать, чем рассказать.

Лампочка на панели оповещения загорелась, и Ведъма отодвинула решетчатые двери в сторону, заходя вместе с червивым внутрь тускло освещенной кабины.

– Какой этаж?

– Пятый, – Ермак поставил коробки на пол, разминая затекшие пальцы.

Лифт дрогнул и медленно пополз наверх.

– Значит, вы все еще обижаетесь на нас.

– С чего вы взяли? Ни в коем разе, да и на что бы мне обижаться?

– Точно обижаетесь, – Ермак улыбнулся, отчего небольшие морщинки собрались в уголках его глаз.

– Да нет же! – Ведъма недовольно фыркнула, но, подумав, добавила: – Единственное, что до сих пор живет во мне, так это пресловутое непонимание.

– Чего?

– Зачем вы наврали мне, что Голиаф – чистокровный человек? Неужели вы думали, что я не смогу понять правду хотя бы по вашему исключительному внешнему сходству?

– Что ж, вопрос действительно хороший, – мужчина беззлобно и открыто рассмеялся. – Полагаю, дело тут не в моих рассуждениях, а скорее в их отсутствии. Говоря проще, я ляпнул не подумав.

Лифт тихонько запищал, и кабина остановилась напротив нужного господам этажа. Взяв коробки и выйдя наружу, Ермак проследовал вдоль длинного коричневого коридора, направляясь к дальней кабинетной двери. Графиня поспешила за ним.

– Из-за вашей сделки с Викторией и всех этих шпионских игр сложилась совершенно дурацкая ситуация, где мы сами толком не понимали, кому доверять и что делать. Тайны и интриги – все это не моя стезя, потому, когда разговор зашел о Голиафе, я сказал не думая, – Ермак на мгновение замолчал. – Еще глупее, полагаю, теперь это видится с тем обстоятельством, что вы совершенно не спрашивали меня об этом.

– Да уж, – Ведъма кивнула. – Но памятуя, скажу вам вот что: многие вещи делаются людьми импульсивно, а самые страшные преступления и ошибки вершатся в состоянии нехватки информации и доверия, так что ваша… оплошность более чем простительна, – женщина нажала на ручку, впуская Ермака. – И я совсем не обижаюсь.

Войдя следом за червивым, графиня оказалась в просторном, хорошо освещенном кабинете господина Августа. Как и в остальной части здания, стены здесь были обшиты деревянными панелями, а пол украшали многочисленные ковры. Сам же Стрелец, сложив руки за спину, любовался чудесными заснеженными варкальскими видами, открывающимися через толстые витражные окна. Чуть дальше от них располагался рабочий стол магната и подготовленное для выступления Малгиной место, где слуги уже успели выставить несколько клеток с мышами, столик с приборами и мобильную меловую доску, доставленную сюда прямиком из морга.

Вокруг всего этого сновали Гавриил и Голиаф, с любопытством рассматривая зверюшек и записи. Завидев пришедших, оба они заметно оживились и поспешили помочь Ермаку.

– Что это такое? – капитан «Морского Быка» перенял одну из коробок, относя ее прямиком к столу Августа.

– Документация для господина Стрельца. К ознакомлению, так сказать, – графиня взяла сверху записей несколько бумаг, сверяясь с намеченным планом речи.

– Софья Павловна, я крайне польщен вашим высоким мнением о моей трудоспособности, но настолько ли велика необходимость прочтения всех этих исследований? – магнат с недоверием глянул на высившиеся коробки, неловко улыбаясь. – Мне хватило бы и простого доклада.

– Нет. Нет, и речи быть не может, – женщина приблизилась к доске, дописывая что-то мелом. – Я хочу, чтобы вы прочли все, так как полагаю, что принять мои выводы на чистую веру будет крайне трудно.

– Не думаю, что после увиденного, – Гавриил уселся на стул подле небольшого столика с медицинскими инструментами, – явления вас в роли Лунного Дитя может быть что-то более поразительное, чем это.

– И все же, – графиня развернулась, вставая рядом с клетками. – Вы готовы?

– Более чем, – Август присел на край собственного стола. – Однако я отмечу, что если вы намереваетесь сообщить нам, что червивость – болезнь, то поспешу вас расстроить: Лука уже это сделал.

– Ничего страшного. Тем более что заявления бугунского князя не совсем верны. Червивость – не полностью болезнь, и я ошибалась.

– Как это? – Ермак нахмурился.

– Очень просто, господа, но обо всем по порядку.

Женщина указала на доску, начиная свой неторопливый и основательный рассказ. Как уже было сказано, несколько лет назад во время одного из вскрытий Малгина обнаружила в органах исследуемых червивых неопознанного рода новообразования. В тот период из-за нехватки поддержки и сильного влияния на академию и власть продолжить свои изучения и взять на анализы ткани графиня, конечно же, не смогла, однако, вернувшись к патологоанатомической практике месяц назад, обнаружила потрясающее. Схожие образования присутствовали в каждом умершем.

К своему большому разочарованию, первые попытки анализа наростов дали недостаточное представление об их природе, ибо в умершем, безжизненном теле они состояли исключительно из измененной ткани и являлись твердой формой фибромы.

Усматривая цикличность и явную локализацию их возникновения, Ведъма стремилась понять первопричину появления образований и благодаря своим неожиданно пробудившимся способностям смогла это сделать.

Оказалось, что в телах всех червивых без исключения живут микроскопические существа – именно они и питали необыкновенные фибромы, служившие им чем-то вроде дома.

– Погоди, – Голиаф развернул стул, обнимая руками спинку, – ты хочешь сказать, что в каждом из нас живут стада жуков?

– Я предпочитаю сравнивать их с планктоном.

– Какая, к черту, разница?! – мужчина глянул на кожу собственных пальцев и вдруг весь покрылся мурашками.

– Кошмар, – Гавриил побледнел на глазах.

– Успокойтесь. Они настолько малы, что никто из вас даже не в состоянии ощутить их присутствие, – Ведъма поправила халат.

– Вы сказали, что наросты служат им «домом». Как это? – Август, внимательно слушающий Малгину, то и дело поглядывал на крыс.

– Что ж, «дом» – все-таки не совсем правильно. Более корректным будет называть фибромы патогенным мешком, но я предпочитаю выражение – колыбель.

Графиня перевернула доску, указывая мужчинам на схематический рисунок человека. С хорошо прорисованными печенью, желудком, сердцем и глазами, он стоял, расправив руки и ноги, а в выделенных органах виднелись ярко-красные точки, каждой из которых был приписан один из четырех морских богов.

Поочередно указывая на них, Малгина продолжала свой рассказ. Благодаря изучениям женщина связала проклятья и локализацию фибром. Так, по ее выводам, в стекловидном теле располагались образования, отвечающие за воздействие Суморока. В печени и желудке возникали соответствующие патогенные мешки Соли и Волота, а в сердце – Ягана и Егана. Зафиксировавшись в тканях, фибромы начинали производить микроскопический паразитарный планктон. Своим присутствием он наделял червивых значительной выносливостью, силой, крепостью, иногда повышенной регенерацией, поддерживал работу организма даже в самых экстремальных условиях и значительно снижал болевой порог. Тем не менее, несмотря на это, влияние патогенного мешка приводило к изменениям иммунной системы, из-за чего в организмах неприкасаемых не без помощи симбиотического планктона постоянно происходили самого разного рода вирусные и бактериологические мутации.

– Другими словами, каждый из червивых – едва ли не биологическая бомба, – Ведъма развела руками.

После ее выводов среди слушающих повисла тишина, и червивые глядели на женщину словно на привидение, с трудом осознавая сказанное. Лишь Август, казалось, все понимал и стремился задать как можно больше освещающих проблему вопросов.

– Что ж, – он выпрямился, указывая пальцем на рисунок, – если я правильно понял, то так называемые проклятья – это четыре различные формы поражения вашим патогенным мешком? Значит, все-таки названные мутации не совсем хаотичны и подчиняются какой-то логике?

– Да, вы совершенно правы. Каждому типу планктона присущи свои проявления в виде лишения конечностей, зрения и прочего. Более того, – Малгина переместилась к копошащимся крысам, – удивительно, но все происходящие внутри червивых процессы совершенно неопасны для окружающих, так как в корне любой болезни лежат видоизмененные планктонные клетки, при потере колыбели просто распадающиеся в пыль, – женщина запустила руку к грызунам, вытаскивая одного наружу. – А единственная причина, по которой мы вообще знаем, как оказывать лечение червивым – это технология шокового охлаждения крови с последующим помещением в анализатор. За столь короткий промежуток времени измененные вирусные клетки просто не успевают распасться, – Ведъма задумалась. – Впрочем, последние утверждения – все больше теории, так как многие наблюдаемые мной процессы не до конца подтверждают их.

Графиня приблизилась к небольшому столику, сажая мышь на металлическую поверхность прямо перед Гавриилом.

– Что вы собираетесь делать? – червивый занервничал.

– Показать вам кое-что.

Женщина придавила несчастного грызуна рукой, а в следующий миг свернула животному шею.

– Твою мать! – Гавриил резко отшатнулся, вскакивая. – О таком нужно предупреждать!

– А ты что же, боишься мышиных трупиков? – Голиаф усмехнулся, наблюдая за братом.

– Это живое существо! – механик потер лоб, отходя чуть в сторону.

– Это чертова мышь для исследований, – Голиаф покачал головой, возвращаясь к наблюдениям за Малгиной. – Нытик.

– Не переживайте, – выждав некоторое время, Ведъма вновь заговорила, – с ней все в порядке, смотрите.

Снова задрав рукав и сменив кожу чешуей, Малгина поднесла ее к умершей мыши, выпуская из центра ладони несколько нитевидных бледных отростков, мгновенно впивающихся существу в плоть. Почти сразу шерстка животного заблестела, а уже через мгновение оно снова стояло на ногах, крутя головой в разные стороны.

– Как ты это сделала? – Голиаф поднялся со своего места, разглядывая странные присоски, плавно возвращающиеся в руку графини.

– Легко, – женщина победоносно улыбнулась, возвращаясь к объяснению.

Из ее исследований выходило, что наравне с колыбелью кровь, мозг и сердцебиение играли не меньшую роль в выживаемости таинственных существ, и, когда основные части организма переставали функционировать, вся система планктонов также неукоснительно начинала умирать. К счастью для Малгиной, совершенно неожиданно она открыла в себе удивительную способность по взаимодействию с этими микроскопическими паразитами. Словно повинуясь невидимому инстинкту выживания, они реагировали на прикосновение и приближение ее, локализуя для женщины колыбель своего развития. Подобное поведение, естественно, вызвало в Ведъме жгучий интерес, и с помощью множественных экспериментов, не без поддержки Плотника и Искандера, графиня установила, что обладает неким аналогом способности оживления, на практике лишь усиливающим и кратко преобразующим регенеративные процессы.

– С помощью этих отростков, – графиня покрутила рукой, – я произвожу введение в поврежденное тело некоего стимулирующего заживление и восстанавливающего вещества, состав которого мне нынче до конца неизвестен. Оно заставляет раны, мышцы и даже кости возвращаться в исходное положение, причем чем меньше организм, тем меньше субстанции необходимо ввести. Однако опытным путем я выяснила, что подобная методика может быть применена лишь в первые восемь минут после окончательной смерти мозга, – женщина взяла мышь, возвращая ее на место. – Также смею предположить, что данное вещество может обновлять клетки и омолаживать их, однако подтверждений этому я пока не нашла.

– Ты сказала, что использовала Искандера в опытах, – Голиаф скрестил руки на груди, свысока рассматривая графиню.

– Да, я проверяла на нем свою теорию о регенерации.

– Какого хрена я об этом ничего не знал?

– Тебя серьезно сейчас беспокоит это? – Гавриил вспылил. – У нас перед глазами червивая мышь, разве животные могут быть червивыми?

– Отличный вопрос! – Ведъма хлопнула в ладоши от волнения.

Она объяснила, что в целом червивости у животных быть не может, так как паразиты являют собой симбионтов исключительно представителей человеческого рода, и представленная мышь со временем, как и многие другие, умрет. Однако благодаря ей и ее сородичам женщина смогла установить крайне занимательный факт. Если неприкасаемый был живым или его телу после установленной смерти мозга оказывалось от девяти минут до нескольких дней, то колыбель сохраняла свою жизнеспособность, и Малгина, используя нити, имела шанс перенести ее из одного носителя в другого.

– То есть, теоретически, вы можете убрать эти патогенные мешки из наших тел, и всё? Мы здоровы? – Ермак откинулся на стуле, рассматривая рисунок человека.

– К сожалению, нет. При потере первоначальной колыбели паразиты либо выстроят новую, либо спровоцируют мгновенную смерть носителя.

– Но вы же сказали, что вне колыбели они исчезают, – Гавриил хмурился, с трудом понимая происходящее.

– Да, но это касалось только тех случаев, когда мы берем кровь или иные жидкости, изымая их из общей структуры. Как я уже отметила, эти паразиты тесно связаны не только с патогенным мешком, но и с общей системой кроветворения, и с нервной системой, и с иммунной.

– Как ты узнала, что если вытащить колыбель из тела, то они выстроят новую или убьют носителя? – Наблюдая за пищащими мышами, Голиаф слегка отошел в сторону, чувствуя, что начинает закипать.

– Я разрешил ей провести эксперименты в нашей больнице среди умирающих червивых, – Август глянул на своего воспитанника, наблюдая, как неописуемая гамма эмоций пробегает по его лицу.

– Вы что, смеетесь? Одна использовала моего человека в своих делах, а ты пустил в расход наших граждан? И я ничего об этом не знал?!

– Они и так умирали, Голиаф, успокойся.

– Не собираюсь я успокаиваться! Какого Волота вы творите? Почему ты ничего не сказала мне?

– Потому что ты не дал бы мне нормально работать, попусту вопя и сотрясая воздух, – Софья тяжело выдохнула, умоляюще глядя на Голиафа.

Мимо ушей присутствующих не ускользнул нюанс, что графиня стала обращаться к червивому в непривычной панибратской манере. Такое поведение могло показаться странным, учитывая любовь Малгиной к излишнему формализму, однако для капитана «Морского Быка» женщина сделала исключение. Что, в общем-то, было вполне ожидаемо, ибо количество совместно проведенного времени по пути в Варкалу делало неуместным излишнюю отстраненность речи.

– Когда такое было? – Голиаф поставил руки в боки.

– Вчера, например, – Ермак пожал плечами, ловя испепеляющий взгляд брата.

– Да погодите вы, – Гавриил махнул рукой. – Вот эти вот все рисуночки и бактерии, – он обвел пальцем макет тела. – Как тогда они перемещаются? Почему червивых много?

– Генетика, – соглашаясь сама с собой, женщина кивнула. – Я полагаю, что они, как цвет волос, глаз, кожи и прочее, передаются по наследству. Например, если мать проклята Волотом, а отец Солью, их ребенок может быть носителем как единого патогена, так и обоих сразу. В случае же, если один из родителей чистокровный, и вовсе может появиться совершенно здоровое дитя. Такие случаи были, и не единожды.

– Да, и отлично поддерживали версию церковников о божественном проклятье. Волотская мать… – Голиаф нервно расхаживал по комнате.

– Но если так, то получается, были и первые носители планктона? – Гавриил не унимался.

– Совершенно верно.

– Тогда… возможно, – он осмотрел своих братьев, – они еще живы, возможно, они и есть боги, и мы могли бы найти их, и исследовать, и избавиться от этих мучений.

– А ты что, в мучениях? – Голиаф рыкнул, нависая над младшим родственником.

– Нет, но другие…

– А ты о других не думай. Да и в конце концов… Все это очень занятно, правда, Софья, – он снова прошелся вдоль комнаты. – Мы все заражены паразитами, что отравляют нас изнутри и при этом не дают умереть и заразить других, и далее, и далее, – мужчина покрутил кистью. – Но, может, вернемся к более насущным вопросам?

– К каким, например? – Ермак повернулся лицом к близнецу.

– К войне. Как вам такая незначительная тема для разговора?

– Войне? Какой еще войне? – Ведъма завертела головой, глядя то на Августа, то на Голиафа.

– К той, что пытается объявить твой дружок – бугунский князек и нынче, как он себя мнит, спаситель человечества и великий реформатор.

Капитан «Морского Быка» уселся в кресло Стрельца, пересказывая графине речь Луки. От услышанного женщина насупилась и изменилась в лице, приобретая вид задумчивый и разочарованный.

– Полагаю, что при нынешних его заявлениях борьба с червивостью – последнее, о чем нам стоит думать, – Голиаф ударил ладонями по ручкам кресла.

– Ты не прав, – Август наконец поднялся со стола. – Спасибо за проделанную работу, Софья Павловна.

Мужчина вновь приблизился к витражам, задумчиво поправляя край шторы. Некоторое время он соблюдал молчание, видимо, собираясь с мыслями, и вдруг разразился крайне престранной речью.

Стрелец неожиданно начал с того, что поддержал Гавриила в его желании отправиться на поиски информации о первых зараженных. Как и механик, он тоже считал, что найденное поможет исправить и излечить червивых, а также верил в способность графини разобраться в вопросе и разработать лекарство. На мгновение сидящим показалось, что монолог Августа на этом должен закончиться, однако мужчина резко сменил направление излагаемой мысли, добавляя к необходимости путешествия несколько гораздо более веских причин. Первой из них стал не кто иной, как его двоюродный брат Лаврентий.

Вспоминая свой разговор с ним, Стрелец упомянул одержимость магната Лунным Дитя. Лаврентий мечтал жить вечно и в стремлении своем планировал избавиться от самого страшного недуга – бренной старости умирающего тела. Глава был уверен, будто рождение молодой богини несет с собой лекарство, способное изменить ход времени, и теперь, зная об умениях Ведъмы, у Августа не оставалось и капли сомнения в том, что слова его брата – чистая правда. Говоря об этом, Стрелец явно чего-то страшился, и, желая успокоить его, графиня поспешила убедить мужчину в своей силе и безопасности. Она не чувствовала испуга, но Август быстро заставил ее поменять свое мнение.

Не находя себе места, он, к удивлению Малгиной, поразил ее знанием о родном отце исследовательницы. Стрелец называл его главой культа Лунного Дитя и слово в слово цитировал многие высказывания Павла, что некогда в юности Ведъмы граф шептал и кричал, пребывая вне себя. Женщина не хотела ему верить, но Август объяснял: узнанное – увиденное им самим в тот период, пока обезумевший Лаврентий некоторое время жил в Варкале, мучаясь чудовищными видениями и галлюцинациями.

– Тогда я считал, что болезнь повредила ему разум, однако теперь, располагая сведениями и видя происходящее, мне думается, он был в курсе всего заранее, – Стрелец коснулся края ворота рубашки, теребя его.

– Ты не договариваешь, – Голиаф кивнул наставнику, – я тебя знаю.

– Так очевидно? – магнат улыбнулся. – Старость делает меня слишком открытым.

Август наконец повернулся к слушающим его. Он объяснил, что еще несколько лет назад узнал информацию о книгах из библиотеки Малгиных. Якобы уничтоженные Молчаливой Марией, на деле они оказались украдены близким другом и соратником графа сразу после его смерти – Лаврентием Стрельцом – и внимательно изучены от корки до корки, о чем Август предпочитал до сего часа молчать. Путаясь между мифов, легенд и догадок, глава магнатов со временем совершенно отдался идее о своей исключительности и узрел порочность не только в червивых, но и во всем людском роде. Оказавшись же на грани смерти пару лет назад, Лаврентий, по его личным словам, заглянул за вуаль реальности и увидел там богов из иного мира. Они терзали его, кричали ужасные мысли и пророчили чудовищное будущее, в коем, ища спасения, позволили Стрельцу предвидеть пришествие темного смеха. Очнувшись от морока, Лаврентий явился к Августу. Мужчина предложил ему встать подле себя и объявил о намерении начать великую войну целому миру, дабы, испив крови Лунного Дитя, самим стать богами и сразиться с грядущей бездной, воцаряясь над оставшимися людьми и принося им вечное блаженство. Стрелец верил в свои идеи и предупреждал, что иначе мир навсегда погрузится во власть анархии и хаоса и будет обречен нестись в цикле бесконечного насилия и перерождения, так и не достигая желаемого рая.

– Значит, этот ненормальный хочет убить Софью, выпить ее крови и стать богом? После чего уничтожить белый свет? – Голиаф фыркнул. – Что за чушь…

– Звучит очень по-стрельцовски, – Малгина засунула руки в карманы халата, ловя взгляд Августа. – Без обид.

– Ничего, я понимаю.

– Гораздо страшнее, что, похоже, сам Лаврентий явно не собирается отказываться от своих планов, – Ермак скрестил руки на груди.

– Совершенно верно, – Август кивнул. – Более того, он действует ровно так, как и хотел. А твое пренебрежение, Голиаф, крайне неуместно.

– Почему это? – червивый насупился.

– А то ты сам не знаешь.

На порицание наставника капитан «Морского Быка» закатил глаза и отвернулся, словно ребенок.

– Просветите нас?

– Конечно, Софья Павловна. Все дело в том, что, несмотря на насмешки моего воспитанника, увиденное Лаврентием вполне может оказаться правдой, которую он, в силу слабости своего ума, просто неверно трактует.

– Правдой какого рода?

– Что ж, когда мой брат заговорил о конце смерти и явлении темного смеха – это не стало для меня откровением.

Август пояснил Малгиной, что однажды уже слышал подобные фразы от своего собственного воспитанника Голиафа, что, путешествуя между разрозненных земель Невозвратного Грота, натолкнулся на один из культов поклонения Лунному Дитя. Вот только, в отличие от общепринятой концепции, где Синяя Звезда воспринимается как вестник анархии и противопоставляется четырем архаичным богам, в трактовке сектантов оно – причина конца света. Культисты считали, что в рождении своем Лунное Дитя имеет корни во Тьме и с приходом принесет отпечаток его расколотого рассудка – темного смеха, обреченного погрузить мир в хаос и безумие. Тогда еще молодой и пылкий Голиаф заинтересовался необычными убеждениями местных, но не придал им особого значения, однако привез в подарок Августу несколько таинственных скрижалей. Вспоминая их конструкцию и состав, Стрелец говорил, что ему они чертовски напоминали новые конечности червивого, но тогда мужчина об этом не задумывался, ведь воспитанник его еще не совершал путешествия к Блуждающему океану.

Язык на скрижалях был варкалинцам неизвестен. Они потратили много времени на попытки перевести полученное, однако местный лингвист сумел лишь разобрать слова о «Великом Черве, что пожрал и солнце, и землю, и небо, и звезды». Август отмечал, что, возможно, они смогли бы узнать больше, однако через несколько дней переводчик пропал, а еще через неделю на порог к Стрельцу явился таинственный человек, чьего лица никто из них не помнил. Он представился как Демьян Димитров и сказал, что прибыл прямиком из Сапфирового Серпентария.

– Невозможно! – Ведъма всплеснула руками.

Она не жила в Невозвратном Гроте, но от каганцев владела некоторым представлением о Серпентарии. Имея в народе полумифическое положение, место это рассматривалось людьми как колыбель богов, все еще сохранившая высокие технологии предыдущих поколений и связанная с некоей силой, лежащей на Дне. Можно было предположить, что, ровно как и Лунное Дитя, рассказы о Серпентарии были простыми легендами, однако таинственные хранители сакральных земель не раз давали о себе знать. Зовясь Алой Палатой Представителей, состоявшей из нескольких загадочных фигур, появляясь то тут, то там на своих громадных поездах, они раз в столетие встречались с лидерами государств и передавали им знания и некоторые технологии, порой полезные, а порой и совершенный мусор. Ведъма хорошо помнила, как среди бугунской знати ходили слухи, будто бы сведения Молчаливой Марии были принесены именно ими, а сам Лука мечтал однажды повстречать хотя бы одного из таинственных правителей.

Сама же Малгина со свойственным ей скепсисом считала Палату Представителей чем-то вроде теневого мирового руководства, специально создавшим вокруг себя ореол загадки ради отвода глаз от своих грязных промышленных и политических игрищ.

Рассказ Августа и Голиафа ставил женщину в тупик.

– Клянусь, он не имел лица, – неприкасаемый вжался в кресло. – Был разодет в свой синеватый плащ и наполированные туфли, щеголеватый и так похожий на человека. Но не человек. Сказал, чтобы мы отдали ему скрижали… и мы отдали, потому что не могли сопротивляться. А следом он позвал меня к Монолиту.

– Монолиту? – Ермаку показалось, что он уже где-то это слышал.

– Да. Место, где якобы все времена сливаются в едино, а циклы рождаются и умирают. Собрав команду, мы проследовали за ним. За его чертовым поездом. О! – мужчина всплеснул руками. – Вы бы видели эту машину. Дьявольский живой город, бесшумно двигающийся по волнам и под ними, растворяющийся в черноте океана. Он будто бы состоял из единого куска отшлифованного марганца или серебра, в коем иногда открывались прорези, и в них входили и выходили закутанные в алые одежды существа, члены этой Палаты… Я поплыл за ним, а дальше… Дальше вы знаете.

– По своей воле? – Малгина нахмурилась.

– Трудно сказать, – Август потер переносицу. – Да и можно ли вообще говорить о воле, когда с его появлением сама она просто перестала существовать. Мы не отказали ему не потому, что не хотели, а потому, что не смели хотеть, будто бы существуя с ним в одном разуме.

– Интересно, – Ведъма задумалась. – Массовая галлюцинация? Психотропные вещества? Или нечто иное? – она отмахнулась от навязчивых мыслей. – Неважно, все возможно объяснить с научной точки зрения – было бы желание. Но к чему вы все это рассказываете?

– К тому, что нам пора действовать.

Стрелец ясно дал понять, что Лаврентий не остановится и будет охотиться за ними до конца своих дней. Кроме того, памятуя о реформах и объявлениях Луки, сам Август беспокоился, что у Варкалы, да и всего Невозвратного Грота, есть не так уж и много времени, чтобы подготовиться к войне с коллективным Западом. Он убеждал слушающих его в необходимости решительных действий, смыслом которых видел в первую очередь немедленное объединение общих земель под знаменами Лунного Дитя. Стрелец обращался к наличию ячеек их части Союза, пропаганде, но главное – к самой Ведъме, требуя от нее принятия божественности, хотя бы формально. Магнат планировал, что гораздо более религиозные в своих представлениях жители Невозвратного Грота во многом готовы будут склонить головы даже при одном лишь появлении Синей Звезды, чего уж говорить о демонстрации ее сил. Помимо этого, Стрелец также указывал на открывающуюся для женщины возможность поиска источника первоначального заражения и надеялся, что их действия привлекут внимание Алой Палаты Представителей.

Его план и намерения виделись Малгиной совершенно престранными и в некотором роде фантастическими. Однако, памятуя чешую на собственной шее, графиня поубавила скепсиса, находя общие очертания плана Стрельца вполне логичными. Особенно женщине нравилась его идея еще и потому, что она категорически не хотела сидеть на одном месте, и возможность, хоть и не при самых лучших обстоятельствах, заняться новыми делами увлекала ее.

– Сколько у нас есть времени? – Ермак поднялся со своего места.

– Зная Лаврентия, – Август задумался. – Год – край до начала масштабной войны, но, полагаю, сам он заявится, как только сможет. Сейчас большинство его людей арестовано, часть выжидает наших действий, а часть бежала на пиратские базы. Как только они достигнут их, дальше вопрос пойдет на месяцы. Кроме того, так или иначе, нам придется выйти из-за информационной стены, ибо многие люди Голиафа ждут эвакуации через Грозу, – мужчина задумался. – Я напишу речь сегодня, завтра мы обсудим ее и сразу сделаем ответное заявление. С вашего позволения, Софья Павловна, я буду обращаться в своих словах и к вашим исследованиям, и к вашему статусу.

– Хорошо, – Ведъма кивнула. – Как будете готовы, пришлите человека или позвоните мне. Я буду либо у себя в комнате, либо в кабинете, номер поездной, – поймав удивленный взгляд Стрельца, она сконфузилась. – Нынче около воды я чувствую себя гораздо спокойнее.

– Как пожелаете, – Август согнал Голиафа со своего места. – Полагаю, наша сегодняшняя встреча окончена, и вы все можете быть свободны.

Распрощавшись с мужчиной и получив от него необходимые указания, Гавриил и Ермак двинулись в сторону выхода, а госпожа Ведъма поспешила к клеткам и доске, собирая инвентарь, дабы вернуться к работе. Подоспевший Голиаф остановил ее, небрежно прерывая деятельность графини.

– Оставь, – он оперся о клетки, вызывая своим видом ужас подопытных зверушек.

– Это надлежит отвезти вниз.

– Скажем слугам, они все унесут.

– Мне несложно, тем более еще много чего нужно сделать, – Малгина снова засуетилась, но на этот раз ей помешал уже сам Август.

– Софья Павловна, и вправду, вы довольно сделали. Отдохните денек, посмотрите Варкалу. Завтра будет не самый простой день.

– Что ж, – женщина с какой-то тоской глянула на животных и бумаги, – ладно. Будет по-вашему.

Ведъма оставила свое занятие и не спеша направилась за Голиафом. Вдвоем, спустившись на первый этаж и забрав из гардероба верхнюю одежду, они вышли наружу, оказываясь на одной из трех городских площадей. Глубоко вдохнув приятный морозный воздух, графиня улыбнулась, наслаждаясь его чистотой и свежестью, и, ослепленная яркостью переливающегося снега, сощурилась, привыкая к просторным видам занесенного города. В ее скромном представлении Варкала, несмотря на суровость климата, была одним из немногих мест, где Малгина мечтала бы провести остаток своих дней.

Представляя собой довольно большой остров, земли Августа, в коих он и Голиаф имели повсеместную власть, окружали бескрайние безжизненные ледники, покорить которые за всю новую историю не смог ни один человек, а многие верили, будто бы снежный массив и вовсе в конце сливается с Блуждающим океаном. Такое расположение должно было делать местную почву, омываемую холодными водами Каменного моря, совершенно непригодной для строительства, выращивания аграрных культур, да и в целом жилья, однако на деле все было совсем иначе. Оказавшиеся здесь несколько сотен лет назад переселенцы застали Варкалу в, вероятно, первозданном и отлично сохранившемся после Катаклизма виде. Восстановив крытые фермы, водоснабжение, электрические станции и многое другое, а также заново приручив слегка одичавший, но хорошо приспособленный к низким температурам домашний скот, они обосновались здесь и крайне неплохо зажили. А со временем их успехи в сфере сельского хозяйства и вовсе позволили вывести новый вид морозостойких деревьев, что нынче разрастались по всем сторонам и районам Варкалы.

К удивлению Малгиной, формально соблюдая церковный принцип рабства, здесь, в отличие от известных ей западных городов, не было деления людей. Все червивые официально принадлежали государству и на практике владели и имуществом, и свободой, и даже собственными производствами. Любопытствуя о причинах такого положения дел, Ведъма обнаружила, что изменения эти произошли около двадцати лет назад, когда Август Стрелец совершенно сепарировался от влияния собственного брата и западного церковного института. Единственной же причиной, почему червивые здесь окончательно не признавались свободными, выступали их же собственные предрассудки да давление со стороны торговых партнеров из Невозвратного Грота. Большая часть из них находилась под управлением традиционалистского пиратского сообщества, а значит, в случае принятия столь радикальных церковных реформ могла отказаться от любого сотрудничества с Варкалой.

Подобного исхода Август допустить никак не смел, ибо помимо финансовой выгоды тесно сотрудничал с ними в сферах новых технологий. Теперь же с появлением на арене Лунного Дитя многое изменилось, и по островам поползли самые разнообразные сплетни. Графиня предполагала скорое явление послов или обращений, однако вместо этого наблюдала лишь гнетущую тишину, понимая, что, видимо, именно ей придется разбираться в данном положении.

Вновь глубоко вдохнув, женщина поспешила за удаляющимся прочь Голиафом. По ее наблюдениям, обычно приветливый и чрезмерно экспрессивный, сегодня он выглядел несколько понурым и напряженным, словно раздумывал над чем-то волнительным.

– Постой! – она окликнула его, понимая, что, погрузившись в собственные мысли, мужчина совершенно позабыл о ней.

– Черт. Прости, – Голиаф замедлился, вновь улыбаясь.

Лунный свет, искрящийся на кристально чистом снегу, делал его кожу гораздо бледнее, чем она была, однако даже так Ведъма заметила, что червивый чувствует себя не самым лучшим образом.

– Ну-ка взгляни на меня, – Малгина схватила идущего за локоть, всматриваясь в его блестящие грязно-зеленые глаза. – Ты болен. Опять.

Наблюдая за состоянием Голиафа, Ведъма хоть и радовалась установившейся ремиссии в отношении его болезни Ягана и Егана, однако с недовольством отмечала, что Голиаф – словно ребенок: часто пропускал прием лекарств, забывал лечиться, вредничал и, что еще хуже, имея слабый иммунитет, заболевая, молчал, обычно доводя себя до критического состояния.

– Не неси пурги. Все со мной нормально, – он скинул ее ладонь, убирая руки в карманы.

– Дай мне Волот терпения… – женщина возмущенно осмотрела внешний вид червивого. Как обычно, не застегнутый, он шел вдоль улицы, обдуваемый всеми варкальскими ветрами.

– Зануда.

– Сейчас вернемся в поезд, и я проведу осмотр. Я выпишу тебе лечение и…

– За-ну-да, – он громко рассмеялся, и женщина услышала хрипотцу в его легких.

– Август будет очень недоволен.

– А он когда-нибудь бывает доволен? Тебе пора привыкнуть, что варкальский король вечно тяжело вздыхает и качает головой.

– Что ж, Стрелец заботится о тебе, и смею предположить, что имеет полное право злиться, учитывая, сколько сил и нервов он потратил на твое воспитание, – Софья задумалась. – Даже мне иногда хочется прочитать тебе нотацию о поведении, а мы между тем знакомы гораздо меньшее время.

– Чья бы корова мычала? – Голиаф глянул на нее, рассматривая, как пушатся на морозе черные женские волосы. – Сама-то.

– Какая наглость! – графиня наигранно хмурила брови. – Как говорит Плотник, я самый нравственный человек в Варкале, может, даже самый в мире.

– Конечно-конечно, ты и Плотник – два моральных камертона.

Голиаф неожиданно свернул за угол, чем сбил с толка графиню. Как она знала, в Варкале было три городских площади, расположенных друг за другом от пристани до ратуши и дома Августа. Поэтому брусчатая дорога к поезду шла прямиком вниз, мимо основных жилых и рабочих районов. Маршрут же червивого явно отличался от планов женщины.

– Куда ты собрался?

– Пойдем, здесь недалеко отличная булочная. Там наливают восхитительный коньяк и глинтвейн.

– Какая булочная?! – Ведъма возмутилась. – Ты болен, и нам немедленно нужно вернуться в поезд, пока тебе не стало хуже, а мне потом вновь не пришлось отчитываться перед Августом.

– Волотская мать, вот смотрю на тебя и диву даюсь! – Голиаф поставил руки на пояс. – Как в таком маленьком тельце может помещаться такая громадная брюзга, к тому же еще и двуличная? Как грабить меня с ребятами, так ты бесстрашная, а как расстроить одного старого Стрельца, так ты портки потеряла?

– Поразительное свинство, – бубня себе под нос, Малгина гневно направилась за червивым. – Никакого уважения к моим трудам, а я, между прочим, еще и Лунное Дитя.

– Что ты там бухтишь?

– Ничего.

– Вот и славно. Пошли, тут совсем близко.

Вместе они проследовали меж двух трехэтажных зданий, попадая на маленький треугольный пятачок, окруженный дорогой и домами. Здесь стояли несколько лавочек и невысоких туй, а бронзовые фонари и улицы украшали мишура и растяжки из разноцветных лампочек. Ведъма знала, что Новый год в Варкале наступал позже, чем на Западе, и потому не удивилась праздничным игрушкам и гирляндам, покрывавшим собой весь город. И тем не менее не замереть на мгновение, любуясь красотой столь многочисленного сосредоточения тонов и блесток, просто не смогла.

– Нам сюда, – Голиаф кивнул в сторону пестрой двери с яркой вывеской.

Вежливо пропустив графиню вперед, мужчина разделся и направился к витрине, где его уже ждала пышная и симпатичная продавщица.

– Оле, разбери меня морской дьявол, – женщина поставила руки в боки, – вот же засранец. Где ты был? Я же знаю, что ты уж как с месяц вернулся, мне Искандер рассказал.

– Ай, – червивый сощурился, – виноват, виноват, виноват, Гала. Дела, совсем не было времени, – он пожал плечами.

– Ну-ну, – женщина глянула на удалившуюся в уборную графиню, – вижу я твои дела, говнюк.

– А ну, цыц!

– Молчу-молчу, – она легонько постучала по своим губам ладошкой. – Кто это? Не похожа на твоих обычных спутниц.

– А то ты много моих спутниц видала?

– Ну, парочку-то видела. Решил пройтись по молоденьким?

– Ничего подобного, она моя ровесница, просто выглядит так.

– Ровесница? – владелица булочной что-то усиленно вспоминала, прокручивая в голове. – Так это что ж… эта пришлая, как ее, с вечно детским лицом, боже мой, – Гала коснулась лба, – бугунская графиня которая?

– Она и есть.

– Вот те раз, – женщина усмехнулась. – Смотри, пасть не порви.

– А ты бы лучше за языком следила, змея.

– Ой, за меня не переживай, – она искренне заулыбалась.

– Я вообще-то ее просто так привел, город показать да угостить местной выпечкой. Мы только что от Августа.

– Свежо предание, да верится с трудом, – Гала покачала головой.

Голиаф вновь вознамерился поспорить с ней, однако в этот момент в коридоре появилась Ведъма, и их обсуждение прекратилось. Подойдя к стоящим, исследовательница вежливо поздоровалась.

– Мои красивые, – владелица расплылась в улыбке, обращаясь к посетителям, – чего изволите?

– Что ж, – женщина задумчиво осмотрела прилавок.

– Для начала сложи нам с собой пирогов всех видов по одной штуке, хлеба – по два и мелкой выпечки – по четыре каждого вида, – Голиаф указывал пальцем на витрину. – А мне сейчас давай по кусочку пирога с семгой, черной щукой и шпинатом и пирога с коньячной грушей, тыквой и яблоком.

– Какого размера кусочек? Так? – она приложила нож на одну четвертую.

– Обижаешь, – червивый прищурил глаз, рассматривая блюдо.

– Так? – голос женщины стал чуть более игривым, и она отмерила несколько больше.

– Другое дело! – говорящие рассмеялись, и Голиаф обратился к Ведъме. – Выбрала?

– Да, мне, пожалуйста, двести граммов пирога с творогом, брусникой и клюквой.

– Отлично! – выставив перед ожидающими блюда, женщина вытерла руки об передник и пробила расчет на кассе. – Что будете пить?

– Мне бы лучшего бурбона… – начал было Голиаф, но Малгина быстро его перебила.

– Мне, пожалуйста, теплый кисель с водкой, а ему – чай с имбирем и чабрецом. – Поймав на себе то ли возмущенный, то ли растерянный взгляд червивого, женщина пояснила: – Ты болен, если не забыл, и оправдываться перед Стрельцом больше, чем сейчас, я не собираюсь.

Ведъма развернулась и, прихватив пироги, направилась к столику, где путники сидели.

– Добавить чего в чай? – Гала заговорщицки хмыкнула.

– Нет, она все за версту чует, а выслушивать очередные нравоучения от отца мне и правда неохота. Лучше дай еще парочку пирожков с мясом.

Голиаф оперся о стойку, дожидаясь, пока владелица вынесет заказанное и рассчитает его, после чего вернулся к графине.

– Держи, – он осторожно поставил перед Малгиной кисель и тарелочку с пирожками.

– Зачем это?

– Ты в Варкале, и с таким телосложением здесь долго не протянешь.

– С каким? – Ведъма хотела было снова оскорбиться на колкость в отношении ее роста, однако мужчина быстро растолковал:

– С таким. Одна кожа да кости, в чем только душа держится – неясно.

– Вообще-то после превращения я не так уж и сильно ощущаю холод, да и жар, наверное, тоже – последнее не проверяла, – она откусила от куска, удивляясь тому, насколько вкусным оказалось испробованное.

– Понравилось?

– Да, – она подняла на червивого глаза, осматриваясь. – Даже удивительно, что здесь никого нет.

– Пока, – Голиаф пожал плечами. – Булочная работает в две смены, грубо говоря: первый наплыв идет с утра до трех, а второй – с шести вечера и до закрытия. Сейчас половина пятого, люди в городе работают, а у Галы своеобразный перерыв.

– Ясно, – Ведъма вновь осмотрелась.

Булочная представляла собой довольно маленькое помещение, в которое втискивались шесть небольших столиков, рассчитанных максимум на четырех человек, да просторная витрина со стойкой продавца и кассой. Убранство дорогим ремонтом не отличалось, но все было подобрано и выполнено так ладно и очаровательно в своей простоте и уюте, что смотреть на него хотелось без конца. Особого шарма этому придавало и приятное неяркое освещение, позволяющее через громадные окна в полной мере наблюдать и наслаждаться огнями и жизнью на улице небольшого закутка.

– Так как тебе Варкала? – Голиаф вырвал женщину из размышлений. – Ты ведь впервые здесь.

– Да. Мне нравится. Я выросла в Бугуне, что считается довольно зеленым регионом, однако такого количества деревьев, как здесь, никогда не видела. Думаю, что, когда все закончится, я могла бы жить здесь.

Находясь в состоянии на редкость комфортном для себя, Ведъма предпочитала быть совершенно искренней, чем приятно поразила червивого.

– Надо же.

– Ты удивлен? Почему?

– Не знаю, – он перевел взгляд на небо, медленно затягиваемое тучами. – Варкала мне кажется грубой, обжигающей и полной угроз, а ты все же из елейного Объединения, где людям свойственно испытывать привязанность к дому.

– Запад мне не дом, – немного подумав, Ведъма продолжила: – Говоря такими критериями, у меня вообще нет дома.

– И все же ты бугунская графиня, полагаю, это дает тебе некоторые преференции…

– Давало бы, если бы я не носила фамилию Малгиных, – женщина тяжело вздохнула. – Думаю, нет смысла говорить о том, кем являлся мой отец, так как нынче только лишайная губка не обсуждает это в квартирах и будуарах. Однако все сплетни, как бы уродливы ни были в своих фантазиях, и близко не приближаются к правде.

– Тебя не обижает такое злословие? – Внимательно наблюдая за графиней и памятуя о ее специфическом характере, Голиаф отчаянно пытался быть осторожным в своих речах.

– Я привыкла к тому, что люди шепчутся за моей спиной, – она пожала плечами. – Они многого не знают, и некогда в юности мне казалось, что правда заставила бы их замолчать. С возрастом мне стало ясно, что им нужна не истина, а сладкая ложь или прикраса, которую можно смаковать. Размышляя об этом, я пришла к выводу, что не испытываю эмоций в адрес подобных слов, так как не имею ничего общего со своим отцом и с родом Малгиных в целом, даже несмотря на фамилию.

– Ты не дочка Павла?

– Что? Нет, – Ведъма рассмеялась, понимая, что червивый не так ее понял. – К своему неудовольствию – дочка. У нас с ним буквально одно, не самое приятное, лицо. Говоря о потере связи с семейной кровью, я имею в виду утверждения отца. Не секрет, что после смерти матери папа терпеть меня не мог и не раз говорил, что отрекается от меня. Правда в том, что и до этого момента он не отличался ни ко мне, ни к маме особой любовью и нежностью, а его фишка с отречением нашла свое место чуть ли не с момента моего появления.

– Какой кошмар, – червивый покачал головой, – впрочем, я прекрасно понимаю тебя и даже где-то завидую.

– Чему?

– Тому, что от мысли о предательстве своего родителя ты не чувствуешь излишнего страдания.

– Я не рассматриваю его слова как предательство. Честно говоря, я думаю, что он просто спившийся идиот. Впрочем, – женщина внимательно глянула на Голиафа, – ты ведь не к этому клонил, но, если желаешь услышать от меня совет касаемо поступка твоей матери, мне стоит сказать, что ты обратился не к лучшему человеку.

– Нет, мне не нужен совет. Я уже давно для себя решил, как буду относиться к ней, потому что оправдания ее действиям нет, – мужчина откинулся в кресле, наблюдая за бегущими по делам прохожими. – Восемь лет она воспитывала нас с братом в любви, и я не знал времени лучше, чем тогда. Мы жили в достатке, комфорте, были приближены к отцу… – он осекся, но вдруг расслабился, объясняясь.

Голиаф рассказал, что называет Августа отцом, а он, в свою очередь, воспитанника – сыном, однако делают это только среди близких друзей и соратников, дабы у сторонних людей, полных предубеждений, не возникало лишних вопросов и предрассудков.

– Я не его родной сын, – червивый напрягся, – и не хочу, чтобы моя кровь пятнала его честь даже в пресловутых сплетнях.

Капитан «Морского Быка» совсем помрачнел, неожиданно предаваясь собственным воспоминаниям. По его словам, до восьми лет он вместе с Ермаком жил с матерью. Их родной отец был неизвестен мальчикам, но особой нужды в нем они не видели, так как с этой ролью вполне справлялся Август, частенько заходивший в их семейную кофейню на обеды и ужины. Он всегда поздравлял близнецов с праздниками, иногда играл, а когда те повзрослели, и вовсе принялся помогать в перерывах с уроками и школой.

– Отец не видел в червивых рабов и даже несмотря на их статус и указания свыше всегда старался оставаться человеком. Он надеялся стать независимым от общего Стрелецкого конгломерата, однако не успел. Лазарь донес отцу об отклонении дядюшки от намеченного курса и создании в обществе неблагонадежной социальной среды. Религиозно фанатичный и не привыкший к неповиновению магнат немедленно выдвинулся в Варкалу для личного выяснения обстоятельств. Через долгие и сложные переговоры Августу удалось убедить Лаврентия в несостоятельности угроз, озвученных его сыном, и даже более того – настроить против старшего наследника, но жертв избежать было невозможно. Стрелец затребовал показательно продать выбранную им партию рабов на фермы и производства, и наставник Голиафа был вынужден согласиться. Она не взяла меня. Я не помню точно, что именно произошло, так как тяжело болел и температурил, но мать сказала, что брать меня нет смысла, и предложила Августу застрелить меня сразу и поставить другого ребенка. Так он, в общем-то, и сделал, и вместо меня поехал Александр. Я умолял ее не оставлять меня, клялся, что не доставлю проблем, – Голиаф замолчал, сглатывая, словно каждое слово и воспоминание явно причиняли ему душевную боль. – Она взглянула мне в глаза тем самым жестоким и полным раздражения взглядом и сказала, что в новом мире Запада ей не нужна обуза в виде вечно больного ребенка и она рада, что наконец избавится от меня.

– Может, оно было и к лучшему, – Ведъма отпила кисель, размышляя над тем, что мать его сделала это специально, дабы облегчить детскую ношу.

– Может.

– И все же Августу удалось освободиться от влияния Лаврентия.

– Да, на это у него ушло почти семь долгих лет. Ужасный период моей жизни.

– Скучал по матери?

– Если бы, – мужчина насупился, рассматривая пустую тарелку. – Видишь ли, после конфликта Лаврентий в качестве наказания оставил влюбленного в Запад Лазаря в Варкале. Наверняка он полагал, будто бы подобное решение научит его сына уму-разуму, но тот от гнева словно с катушек слетел, выплескивая весь свой характер на меня.

С небольшой дрожью в голосе Голиаф кратко рассказал графине, с какой жестокостью и зверством старший наследник Стрельца избивал его чуть ли не каждый день, как видел.

– Август ругался с ним, наказывал, писал жалобы Лаврентию – на некоторое время этого хватало, чтобы ублюдок меня не трогал, но потом все начиналось сначала. Стыдно признаться, но я ничего не мог сделать, – капитан «Морского Быка» едко улыбнулся. – У меня было плохое здоровье, я много болел, совсем не рос и лишь толстел и толстел, даже убежать от него не мог. Еще хуже ситуация стала, когда изредка к дядюшке Августу начала приезжать его старшая племянница Елизавета. Она не била меня, но у нее были куда более изысканные методы унижения.

Слушая Голиафа, Ведъма понимающе кивала: о талантах названной она была прекрасно осведомлена.

– Все закончилось в мой день рождения, в тринадцать. С утра, пока все спали, они связали меня и отволокли к берегу. После чего вывезли на лодке в океан и сбросили, хохоча, улюлюкая и поздравляя меня с праздником, – червивый замолчал, сминая салфетку в руке. – Меня спасли Искандер и другие товарищи, а я поклялся, что при следующей встрече убью Стрельцов, чего бы мне это ни стоило. Правда, выполнить обещание не смог. Когда мы встретились через два года, Лазарь успел лишь сойти с поезда, как я избил его до такого состояния, что ублюдка тут же погрузили обратно и вместе с оставшимися непричалившими локомотивами немедленно увезли в Грозу, где он полгода пролежал в коме. Сразу после Август вышел из магнатского конгломерата. Конечно, – Голиаф махнул рукой, – еще несколько лет длилась судебная и бюрократическая волокита, и нам пришлось отдать множество записанных на имя Лаврентия рабов, но, так или иначе, это того стоило.

– Более чем.

Графиня вознамерилась сказать что-то еще, но не успела, так как дверь в булочную отворилась и внутрь ввалилась орава взлохмаченных мальчишек. Всей толпой они дружно направились к прилавку, не обращая внимания на сидящих. Дети галдели, смеялись, протягивали владелице деньги и одновременно выкрикивали заказы. Стараясь утихомирить их, женщина размахивала руками и строжилась, однако результата это не приносило. Понаблюдав за творящимся хаосом несколько мгновений, Голиаф вдруг поднялся, громовым голосом призывая озорников к порядку. Лишь заслышав его, словно моряки на поезде, они выпрямились по струнке и, устремив на него взгляд, хором произнесли:

– Низкий поклон создателям чудного пойла из вереса!

Из стройного ряда выступил невысокий рыжий мальчишка и звонко дополнил:

– Вечная слава членам клуба любителей хереса!

Пораженный увиденным, Голиаф замер, не зная, как реагировать, а дети взорвались задорным хохотом.

– Ах вы псы, – червивый наигранно сердился, грозя кулаком.

– Дядюшка Оле, не злись, ради драной Волотской матери!

– Я тебе сейчас поговорю! – по спине бранящегося пацана полотенцем ударила Гала.

– Ай! – он надул губы, обиженно косясь на владелицу.

Наблюдая за происходящей сценой, Ведъма невольно засмеялась, чем мгновенно привлекла внимание детей.

– О, – один из них, самый старший юноша лет пятнадцати, ткнул в нее пальцем, – забугорная графиня! Добрейший вечерок, – он поклонился ей, снимая кепку.

– Здравствуй, – Ведъма поднялась, отряхивая юбку от крошек.

– Хороша баба, – с осознанием дела заметил рыжий, – только больно худовата.

– А ну-ка рты прикрыли, – Голиаф подвинулся, закрывая своей фигурой Малгину и косясь на мальчишек. – Вы что тут делаете?

– Играем в царя горы, а сейчас так – на перекус пришли для себя и для других, – ответил старший. – Так что нет у нас времени на болтовню, а того гляди – и соперники перехватят, надо торопиться.

– Царь горы? – любопытствующая графиня выглянула из-за спины червивого, рассматривая стоящих.

– Ты не знаешь о ней? – Голиаф удивился, не веря своим ушам.

– Нет, никогда не слышала и не играла. Я все больше увлекалась чтением и наукой.

– Дык ведь то не беда, – старший юноша засунул руки в карманы, – можно и показать. Пойдешь с нами? – он напрямую обратился к Малгиной.

– Никуда она не пойдет, а вы давайте берите, что надо, и валите отсюда.

– Дядюшка Оле, – рыжий вышел, жалобно прижимая руки к груди, – зачем тебе девка? Ты же старый для нее!

– Чего?!

Капитан «Морского Быка» явно начинал закипать, а графиня разразилась хохотом. Сложившаяся ситуация явно забавляла ее.

– Вообще-то, – она снова встряла в разговор, – я бы не прочь посмотреть.

Вдохновленные ее согласием юноши быстро организовались, по очереди диктуя Гале свои заказы.

– А как же настояния Августа? – Голиаф одевался, насмешливо наблюдая за графиней.

– Что ж, мне придется сказать ему, что это все твоя вина.

– Какая наглость!

Быстро забрав у владелицы пакеты с заказанными пирогами, червивый вместе с Малгиной в сопровождении детей двинулся прямо от буфета через дорогу, мимо домов, в скором времени оказываясь перед высокой снежной горой. Со всех сторон на нее взбирались мальчишки разного возраста, пытаясь столкнуть одного единственного, стоящего на самой вершине. Заметив пришедших, он радостно помахал им, давая понять, что удержал первенство, однако, потеряв бдительность всего лишь на мгновение, оказался тут же повергнутым вниз. Следующий взобравшийся встал в полный рост и громко прокричал:

– Царь умер! Теперь я – царь горы!

Его победа тут же была встречена возгласами радости с одной стороны и разочарованием – с другой. Тем не менее, заметив идущих и Голиафа в частности, все играющие немедленно прекратили дурачиться, радостно спускаясь за принесенной едой и приветствиями червивому.

– Дядюшка Оле!

Самые младшие дети, не сдерживая эмоций, бежали прямиком к капитану, кидаясь на него с объятиями. Всех их он знал по именам, тепло приветствуя и обнимая.

– Итак! – закончив здороваться с подошедшими детьми, мужчина поставил пакеты на лавку, ставя руки на пояс. – На что игра?

– На желание. Проигравшие обязуются исполнить по одному желанию со стороны участников выигравшей команды.

– Ну что, сыграем? – он перевел взгляд на графиню.

– Каков процесс и критерии победителя?

– Все просто: надо залезть на гору быстрее остальных и продержаться там дольше соперника. В командной игре время прибытия суммируется, – живо пояснил рыжеволосый.

– Годится, – женщина кивнула.

– Мы сыграем вдвоем, – Голиаф указал на детей, считая себя неравным им соперником, чем вызвал мальчишеский гул разочарования в свой адрес.

– Тогда проще бежать на время. – Женщина обратила внимание на два равноудаленных дома. – Я начну оттуда, а ты – с противоположной стороны. Кто останется последним на горе после окончания времени, тот и победил.

– На сколько ставить секундомер? – поинтересовался старший юноша.

– На три минуты.

– По рукам, Софья, – Голиаф оскалился в предвкушении, скидывая верхнюю одежду на лавку.

Последовав его примеру, женщина не спеша направилась к своей позиции. Спор представлялся ей легчайшим делом, однако теперь, смотря на гору высотой с трех-, может быть, четырехэтажный дом, женщина больше так не думала. Тем не менее отступать было нельзя. Рыжеволосый вышел к центру, глянул на секундомер и громко свистнул. Без промедления Ведъма ринулась со своего места, довольно быстро, как ей показалось, достигая края горы. Несколько мгновений – и вот она уже взбиралась вверх по крутому склону, неумолимо скользя ногами вдоль заледенелого, вязкого и примятого снега. Заставляя дрожать окна в ближайших домах, окружившие гору дети громогласно и дружно скандировали одно-единственное имя: Голиаф. Малгиной хотелось сосредоточиться, оскорбиться и отнестись к сражению серьезно, однако вместо этого, то и дело поскальзываясь и срываясь, она лишь задорно вскрикивала и хохотала, не в силах остановиться и не понимая, отчего ей так легко и просто, ведь она, очевидно, проигрывала. Словно подтверждая ее догадки, вновь раздался свист, и орава детей взорвалась воплями радости и восторга, поздравляя Голиафа с победой. Впрочем, сам он не спешил торжествовать.

Спустившись, мужчина направился к противоположной стороне, замечая, что старшие мальчишки уже помогают раскрасневшейся и веселой графине спуститься со склона. К его удивлению, Ведъма не смогла проползти даже половину дистанции.

– Ты в порядке? – он помог спутнице отряхнуться, замечая мелкие порезы на ее ладонях.

– Более чем! Я прекрасно себя чувствую, – Малгина не переставая улыбалась, а раскрасневшееся лицо ее впервые приобрело живой оттенок. – Я проиграла тебе!

– Я знаю, – Голиаф усмехнулся, возвращаясь к скамейке и одеваясь. Он хотел было продолжить прогулку и игры, но вдруг резко почувствовал себя нехорошо, опершись рукой о поверхность.

– Пора возвращаться, – поняв, что с мужчиной происходит что-то не то, исследовательница взяла пакеты, настаивая на дороге в поезд.

Заслышав ее предложение, капитан сначала воспротивился, однако быстро сдался, прощаясь с детьми и направляясь вместе с графиней домой.

По пути он почти не помнил и не разбирал дороги, а когда оказался в комнате, едва ли имел силы говорить от навалившейся тяжести. Голова его разболелась, глаза резал яркий свет, а конечности будто бы обратились железными.

Малгина суетилась вокруг него, дважды поставила какие-то болезненные уколы и бубнила ругательства себе под нос. Уходя прочь, она наказала ему переодеться и лежать в кровати до ее возвращения. Однако, сжигаемый внутренним жаром, Голиаф не послушал женщину и, как только дверь его жилища захлопнулась, немедленно направился в ванную, вставая под прохладный душ. Капитан надеялся, что тот поможет ему понизить температуру, однако на деле все стало еще хуже, и, выйдя, он неистово дрожал от холода, стремясь быстрее одеться и укрыться.

Не зная о совершаемой глупости, в это же время сама Малгина, рассчитывая на благоразумие червивого, не спеша приводила себя в домашний вид. На часах было около восьми вечера, и потому перед сном женщина планировала выпить несколько чашек горячего чая в собственных покоях, почитать, а после – лечь спать. Ей оставалось лишь поставить Голиафу капельницу, однако, вернувшись, графиня поняла, что задуманному не суждено свершиться, ибо состояние мужчины ухудшалось с каждой минутой. Быстро оказав ему всю необходимую помощь и попутно понося все, на чем стоит мир, она поставила чайник, присаживаясь на кровать подле ног червивого.

– Невыносимый человек, – Ведъма поправила капельницу, наблюдая, как тяжело, но ровно он дышит.

Из-за резкого переохлаждения мутировавший и ослабший иммунитет ускорил развитие вируса, так что горло у червивого воспалилось и заболело, а сам он начал сипеть.

– Чтобы я еще хоть раз послушала твои уговоры…

Чайник щелкнул, и женщина поднялась, заваривая Голиафу и себе сбор из местных лечебных трав. Она не успела закончить, когда за спиной послышалось шевеление и капитан поднялся, шаря рукой в ящике.

– Я сказала тебе лежать!

Игнорируя возмущение исследовательницы, червивый достал из тумбочки сигареты и спички. Вспыхивая праведным гневом, Ведъма немедленно бросилась к нему, оставляя свое занятие и резко вырывая из его рук помятую пачку. На ее поступок обычно крайне нервный в болезненном состоянии Голиаф лишь тяжело выдохнул, садясь на край кровати.

– Прости. Если хочешь, я скажу отцу, что сам во всем виноват, чтобы он не ругал тебя.

– Не волнуйся, Август не первый и не последний, чьим ожиданиям не будут соответствовать мои поступки, – Ведъма засунула пачку в карман, принося на тумбочку мужчине горячий чай. – Но на будущее тебе нужно быть гораздо более благоразумным, думая о своем здоровье.

– Благоразумие – черта королей, так ты говорила? – он улыбнулся. – А я не король.

– Глупое оправдание, – женщина присела около червивого, некоторое время соблюдая тишину. – Мне никак не дает покоя один вопрос.

– Какой?

– Что за клуб любителей хереса, о котором говорили дети?

– Ах, это, – Голиаф хрипло рассмеялся, оттягивая ворот хлопковой рубахи и указывая пальцем на хорошо видную татуировку «КЛХ», набитую на шее. – «Низкий поклон создателям чудного пойла из вереса. Вечная слава членам клуба любителей хереса». Это наш девиз. Я организовал данное заведение несколько лет назад – место только для мужчин.

– Ясно, – Ведъма внимательно осмотрела свою правую руку, стаскивая надоевшую перчатку. – Но с выпивкой и правда лучше заканчивать.

– Знаю, но это моя отдушина, как и еда, понимаешь?

Малгина кивнула. Ей не хотелось расстраивать неприкасаемого, однако между тем она и представления не имела о тяжести его зависимостей, ибо сама слабо к чему привязывалась чувствами. В данный миг и вовсе вдруг осознавая, будто вся жизнь ее до недавнего времени и, в особенности, до сегодняшнего дня походила на пресную, блеклую плесень, не вызывающую в сердце графини ничего, кроме утомления и иллюзий. От этой чудовищной мысли Ведъма заметно погрустнела.

– Кто сделал это с твоей рукой? – Голиаф продолжал задавать ей вопросы, бередя давние и забытые воспоминания.

Он проникал внутрь души исследовательницы почти беззастенчиво, но прогонять его она, уставшая нести бремя страдания в одиночку, больше не хотела.

– Лазарь. Обварил мою руку кипятком из чайника во время драки, прежде чем вскрыть мне и себе горло, – женщина перевела взгляд на задумчивого Голиафа.

– Зачем ты сошлась с ним? Никогда не поверю, что тебе было неизвестно, что Лазарь за человек.

– Ты прав. Я знала, кто он такой, – графиня принялась хрустеть пальцами. – Но в тот миг слабо думала об этом. Мне хотелось утереть морду Лаврентию, переманив его сына на свою сторону, но еще больше я желала отомстить Луке. – Ведъма поспешила объясниться. – Задолго до этих событий, еще при жизни Марии, я и он были обручены, однако из-за постоянных адюльтеров князя с Елизаветой наша свадьба отменилась. Официально, конечно, мы разошлись по моей инициативе, и, полагаю, причины ясны, – женщина вздохнула, пересаживаясь поудобнее. – Никто так и не начал поддерживать его в великих реформах, кроме меня, а Стрелец его предложение руки и сердца публично и довольно жестоко отвергла. Я наивно полагала, что после всего он продолжал испытывать ко мне чувства, и желала видеть его мучения. К своему несчастью, единственным вновь пострадавшим лицом осталась я сама.

– Ты крайне глупо и непредусмотрительно поступила, – червивый нахмурился, с некоторым осуждением глядя на Малгину, но быстро пришел в себя, спеша извиниться.