Читать книгу Протокол молчания. По мотивам произведения Владимира Кунина «Кыся» - - Страница 1

День 1074-й. Антенна

Свет, густой от пыли, падал сквозь разбитый купол читального зала. Шура Плоткин, последний писатель на Земле, в который раз переписывал одну и ту же фразу: «День 1074. Голуби на балконе сегодня серые». Чернила кончились ещё прошлой весной. Он выцарапывал буквы на полях «Войны и мира» обожжённой веткой. Мысль вязла, как в холодной каше. Была лишь тишина – плотная, полная, и ритуал письма – последняя нить, связывающая его с понятием «человек».

Кот Мартын, лежа на груди «Брокгауза и Ефрона», следил за ним прищуренным жёлтым глазом. Связь между ними была теперь тоньше и острее. Шура чувствовал смутное кошачье нетерпение, доносившееся словно по оборванному проводу. Кот уже дважды приносил ему дохлого голубя, тыкался мокрым носом в ладонь, мурчал тревожно – делал всё, чтобы выдернуть хозяина из трясины тоски. «Опять закисаешь», – будто бы говорил его взгляд. Мартын появился у дверей библиотеки три года назад, худой и молчаливый, с шерстью, пахнущей грозой и пеплом. Он просто вошёл и лёг у печки, как будто всегда тут жил. Шура не стал прогонять – в пустом мире ещё один свидетель был подарком.

Вместо ответа Шура потянулся его погладить, но рука замерла на полпути. Взор зацепился за окно, за слишком правильный срез облака, похожий на след. Сознание, ища хоть какую-то зацепку, кроме пустоты, поплыло в тягучую, нездоровую дрему.

И тут началось. Даже не взрыв. Это был пиздец.

Волосы на затылке и висках вдруг вздыбились сами по себе, как щетина на загнанном звере. И зашелестели. Громко, противно, будто под кожей черепа скреблись тысячи сухих тараканьих лапок, выбивающих паническую мантру. Звук лез прямо в мозг, прошивая его насквозь, и от этого тошнило.

А потом… этот шелест с хлопнулся в одну точку прямо в центре лба и рванул. Не болью – хуже. Это было как будто черепную коробку начисто выскоблили, а на её место ввинтили раскалённую антенну, ловящую хер знает откуда.

И по этой антенне ударило. Слонодигозавры. Не образы, не грёзы – настоящие твари, слоновьи ноги на ящерьих тушах, шкура как рваный бетон, а из пустых глазниц – холодок вечности. Они не смотрели. Они внедрялись. Их клыки-скалы впивались не в плоть, а в саму память, в чувства, в «я» Шуры, и методично, с тупым интересом, распутывали его на составные нитки. Как подельщики ковыряются в трупе. Он хотел закричать, но его горло было уже не его, а частью этой блядской мантры, этого шелеста, превращающего его в сигнал, в мясо, в крик без звука.

Возвращение в библиотеку было как удар о бетон. Он свалился с кресла, блюя на паркет слюной и пустотой. Всё тело била мелкая, неумолимая дрожь.

Перед глазами, вытесняя кошмар, встала морда Мартына. Уши прижаты, усы топорщились, а в глазах – не кошачья паника, а сосредоточенная, человеческая ярость и понимание.

– Всё, – прохрипел Шура, вытирая рот. – Опять.

Мартын фыркнул – коротко, как отрубая. Он развернулся и исчез за стеллажами.