Читать книгу Аудитория 7006 - - Страница 4

Как правило, никто из учеников не задумывался, во сколько встаёт солнце. Чтобы отследить этот момент, нужно проснуться, пока еще темно, а солнцу только предстоит выплыть из-под горизонта и осветить эту курортную зону. Электронные часы в аудитории 7006 показывают на своем циферблате 8:48 утра, четверг – учебный день. Через двенадцать минут, ровно в 09:00 утра, мелодия будет созывать студентов на лекции, а пока логика запертых в аудитории 7006 столкнулась с практически неразрешимой задачей – где же остальные ученики, занятия, бурная деятельность? Тихие коридоры пугали, тревожили. Бартек стоял у окна и удивлялся: на улице он не разглядел ни одного прохожего, кто мог бы просто прогуливаться подле главного учебного здания. Он еще раз обратил на это внимание остальных, но информация рассеялась в воздухе.

Внутренний мир Агаты переживал определенные потрясения. Пока она лежала, то отчетливо ощущала, что ее телефон более не оттягивает карман; совсем непривычное ощущение. Конечно, отсутствие телефона – часть плана. Но остальные словно и не обратили на это внимания, будто оценив вводные данные, сразу поняли, что ни связи, ни интернета не предвидится.

Агате невыносима тишина, она знает, что её задача здесь, с одной стороны – говорить, с другой стороны – слушать. Чуть подумав, девушка решила, что вполне может использовать образ напуганной дурочки и нести откровенную околесицу. Так и не заподозрить, что она знает немного больше, чем остальные… А ещё… Агате и впрямь было страшно. Чем закончится это заточение? Пойдет ли все по плану?…

– Это спецслужбы, – высказывается Агата.

На неё смотрят несколько пар удивленных глаз.

– Девочка моя, когда тобой заинтересуются спецслужбы, то устроят для тебя открытую конфронтацию, иначе говоря, ты не будешь гадать и предполагать, спецслужбы это или не спецслужбы, ты сразу будешь знать. А сейчас, – грустно посмеялся над Агатой учитель Ван, – мы должны выяснить причину сами, самим понять, для чего мы здесь. Почему именно мы – пятеро?

"Да-да, отлично", – думает девушка. Над ней откровенно посмеялись, но она только рада и дальше готова отыгрывать свою роль. И спустя несколько мгновений Агата вновь говорит:

– Как ваша нога, учитель Ван? С виду вам намного тяжелее с ней управляться?

Ван Хаожань не любил, когда с ним возились и помогали ему.

– Спасибо за твою заботу, спасибо. Ты даже в такой ситуации обратила внимание на мою ногу, для меня это очень важно. А нога… еще с войны, я тогда жил в деревне близ Шанхая. – Учитель мгновенно погрустнел. – Кто-нибудь бывал там, в тех краях? Я имею в виду не Шанхай, а деревеньки подле него?

– Нет, – отвечает Агата.

«Сколько ему уже лет? Он просто ударился в воспоминания или сходит с ума? Или что стоит за этими словами?», – мысленно рассуждает Агата. Будет плохо, если учитель впадет в забвение, понимает Агата. И это в такой ответственный момент!

– А ты, Мин Юн, бывал? В те времена я знал очень многих корейцев, может, кто-нибудь из твоей семьи разделил со мной место рождения? – участливо продолжает учитель Ван. Мин Юн молчит, активно размышляет; он уверен – на этот вопрос существует правильный и неправильный ответ; он чувствует, что это не просто праздный разговор. Чуть погодя кореец решает не менять своих слов, он отвечает:

– Мой отец – уроженец здешней провинции. Ни он, ни я не бывали в деревнях рядом с Шанхаем, откуда вы родом.

– Конечно-конечно, я понимаю, – быстро говорит учитель Ван. – Я любил пейзажи того края. Однако судьба у меня сложилась так, что в те места я уже не вернулся. И вряд ли вернусь.

– Вы воевали? Против японцев? Серьезная, стало быть, травма ноги? – с подозрением говорит Мин Юн.

Кореец силится понять, что происходит; тема войны влияет на нахождение здесь, в этой аудитории? Отчего-то он прикинул, что Ван Хаожань мог быть каким-нибудь совсем молодым ординарцем, которого неудачно подстрелила экспедиционная армия Японии, пока вела свои оккупационные действия на территории Китая. Мин Юн лишь допустил, что Ван Хаожань связан с японской армией, но насколько это правда – неясно. Прикинуть бы возраст… Но…

«Да нет же, старик просто пустился в праздные разговоры – все старые люди такие. Или же для чего-то заговаривает зубы? Вы ведь здесь из-за убитой японки, верно?», – размышляет кореец.

– Нет, я удивлен, что ты спросил, воевал ли я. Ты знаешь, сколько времени прошло?.. Давай порассуждаем: я 1944 года рождения, и сегодня мне уже семьдесят четыре года. Военные действия начались в 1937 году, получается, что на тот момент я даже не родился. А закончилось все в 1945 году.

– Тогда почему?..

– Просто я с того времени – инвалид.

Когда Мин Юн проснулся в запертой аудитории, он не испугался. Когда не обнаружил телефона, то занервничал, но не показал вида. Все его действия говорили и говорят о том, что он умеет себя контролировать, держать в руках.

Своим главным достоинством Мин считал умение быстро адаптироваться под обстановку, мимикрировать. Но эти россказни о войне – не просто так. Сейчас нужно прислушиваться к сказанному стариком, – решил кореец.

Учитель Ван на какое-то время о чем-то задумался, а после продолжил спрашивать:

– Хонлон, дитя мое, когда вся эта жуткая ситуация разрешится, я найду контакты и адреса моих друзей, тех, кого я оставил далеко в прошлом, и расскажу им о тебе – моем ученике. Может быть, ты сможешь когда-нибудь посетить те края и насладиться тамошними пейзажами! И к тому же ты так увлекаешься китайской культурой и историей, а в тех краях так много всего!..

Бартек кивнул. Учитель Ван поморщил свое тоскливое умиротворенное лицо. Он будто бы хотел спросить некую глупость у Такахаши Кенты, но все-таки в конце промолчал. Разговор утих, но скоро он неминуемо должен был возобновиться. А пока – у каждого в голове зрели обвинительные формулировки. Мин Юн и Такахаши Кента одинаково сильно питали странное предчувствие относительно причастности Ван Хаожаня к этому фарсу.

Мысли Агаты так же крутились вокруг Ван Хаожаня, но то было не обвинение, а вопрос: поверит ли он в мою искренность?

Что до самого Ван Хаожаня, то тут однозначно можно сказать – он обеспокоен поведением Кенты, ибо до настоящего момента учитель знал его другим человеком. Японец посещал его уроки китайской грамматики для продвинутых, где сидел очень тихо и никогда не повышал голоса – в том Кенте не было сегодняшнего "вызова", агрессии.

Или тогда японцу не от кого было защищаться? Что же это значит? Однако молчание затянулось. Подобно сыщице из хорошего детектива, Агата ищет ответы. Она спрашивает:

– Тут все согласны с тем, что наше заточение связано с Ханако?

Молчали все – это не что иное, как согласие.

– Только спецслужбы здесь ни при чем, – смеется Мин Юн. И даже не просто смеётся, а откровенно издевается. Он думает, что девчонка слишком легко и быстро поддалась паранойе.

– А может, как раз и причем, – гнёт своё Агата. – Вот я уверена, что за стенкой сидит некто и слушает. Знаете… Пекинская полиция приглашала меня на допрос, тогда они сказали, мол, вашей подруге «не повезло». Они это говорили медленно и четко, потому что я иностранка и чего-то могла не понять, и я отлично запомнила, как они сказали – «не повезло».

Я спросила, что это значит? Что значит «не повезло». У Ханако «украли» органы! – такие вещи не делаются без подготовки, режут далеко не всех, кто приглянулся. Вывод, на самом деле, очень простой – это было преднамеренное убийство, просто кому-то потребовалась её почка, печень, сердце, да что угодно. Размышляя дальше, я понимаю, что есть организм А и В. Если сделать пересадку органов А организму В, то организм В может и не принять органы А, соответственно, у убийцы есть какое-то основание, медицинское заключение, полагать, что Ханако Миямура, то есть организм А, мог быть идеальным донором для организма В!

– Мне нравится твоя логика, – перебил её Домбровский, – но ведь среди нас нет врачей, у нас нет телефонов и интернета, чтобы посмотреть, что там нужно для пересадки органов. Какой смысл тут всех запирать, если мы все равно не сможем полноценно развить эту мысль? Или ты сведуща в этой теме? Просто по твоим объяснениям это не видно. Извини.

"Это точно", – усмехается Юн в мыслях.

– Но мы можем примерно…

– Я так не думаю, Агата, – отрезал её Бартек.

Девушка качает головой – люди отказываются рассуждать логически. А вот её влекло убийство – оно словно страх и азарт. Конечно, радоваться нечему, все-таки Ханако ей была подругой, именно потому они решили в тот роковой день поехать в Пекин развлечься. Должна ли она испытывать моральные страдания от того, что ощущала "то самое" тревожное тепло на кончиках пальцев? Роковой день, роковой день… А был ли тот день "роковым" или же убийца подступал все ближе, и это было спланировано? Если перефразировать, то получится: она стала жертвой случайно или намеренно? Нужно было просто кого-то убить или нужна была именно она, Ханако?

– Ты так говоришь, потому что тебе очень неприятна мысль, что её могли вот так, на "запчасти", правда?

– Хватит, Агата. Прошу тебя, хватит.

Домбровскому неожиданно становится хуже; быть может, это осознание?