Читать книгу Художник фанора - - Страница 2

Московские вампиры имели привычку жить большими патриархальными семьями со своим, несколько бесчеловечным, укладом. Так было проще отбиваться от сородичей и защищать свои интересы. Семейственность, конечно, была довольно умозрительной. Вампиры по своей природе не могли испытывать любовь, эмпатию, нежность и прочие человеческие рудименты. Но старшие относились к своему молодняку как к ресурсу, а ресурсы тоже бывают ценными. И их тоже бывает жалко.

Московские вампиры бедными не были. Вернее, бедный вампир в Москве — это тупой вампир, а тупые в их тесном сплочённом сообществе шли на мясо быстрее, чем могли это осознать. Москва — город богатый, поэтому городские вампиры, считавшие себя вершиной пищевой цепи и развившие в себе исключительную особенность присасываться не только к чужим шеям, но и к бюджету, также были зажиточными. При царе они были мануфактурщиками, в Советском Союзе — номенклатурой, а в девяностые присвоили себе не только народное достояние и «золото партии», но и благородные дворянские фамилии для пущей важности.

Вот только активы, сколоченные наспех, не давали покоя даже в гробу, внося в серую не-жизнь московского кровососа тревожные ноты страха и фрустрации. Именно потому Аркадий Христофорович Нарышкин, глава эталонной вампирской семьи, нервно покусывал губу, лихорадочно перебирая бумаги. Прямо сейчас у его большого клана агрессивно отжимали Михеевский ГОК, а это грозило полным разорением и стремительным падением на дно пищевой цепочки — к простолюдинам, с их пошлыми ипотеками, жидкой кровью и вечными долгами.

Серией недружественных поглощений как выяснилось занимался один старый упырь, прибывший в Москву еще при батюшке-царе. Но так и не примкнувший ни к одному из вампирских кланов, ни к Оболенским, ни к Шереметьевым, ни прости господи к Трубецким.

Был он холоден как арктическая ночь, прекрасен как греческий бог и богат как Крез. Дела свои вёл так жёстко, что даже среди не отличающихся милосердием сородичей заслужил славу чёрного рейдера и удачливого бретера. Звали его Лоренцо Кастамар. Кажется, он был графом — по крайней мере, на его матовой визитной карточке так и значилось:Граф Лоренцо Кастамар.

Переговоры по ГОКу были назначены на полночь, и Аркадий Христофорович отчаянно пытался найти хоть какую-то зацепку, чтобы говорить с этим типом достаточно убедительно.

******

В кабинет без стука вошла Яра, младшенькая, любимица. Как и положено вампиру, она блистала холодной, неувядающей красотой, а характером пошла в мать — стерву. На ней был мотоциклетный комбинезон: сразу видно, снова за кем-то охотилась, оседлав свой любимый «Кавасаки». Она сразу перешла к сути.

— У меня есть кое-что на этого твоего Кастамара.

Аркадий Христофорович выпрямился. Помощь пришла очень к месту и очень вовремя.

— Смотри.

Перед ним легла серия снимков, сделанных с крыши какого-то дома с изрядным зумом. Угадывалась абсолютно нескромная резиденция Кастамара, занимавшая старинный особняк на Чистых прудах. Камера выхватывала сквозь окно фрагмент интерьера уютной библиотеки. В кожаном кресле сидел молодой парень лет двадцати пяти на вид. Аркадий сузил глаза, присмотрелся.

Смертный? Это что, очередной графский ужин?

На следующем снимке появился сам граф. Видок у него был какой-то… Ну, разумеется, можно разгуливать по дому в хлопковых штанах и незастёгнутой на торсе рубахе из жатого шёлка. Но вот шея…

Аркадий присмотрелся. Видно было плохо, и дочь приблизила на экране смартфона интересующую деталь. На шее графа красовался кожаный шнурок, а на нём — инвентарная бирка из белого металла. Такие ещё носили солдаты.

Аркадий хмыкнул. Впрочем, какая разница, в чём ты разгуливаешь перед ужином? Может, граф планировал не только пить, но и… Продолжать он не стал, потому что принялся разглядывать следующий снимок.

Там Кастамар был уже на коленях перед креслом и прижимался щекой к колену человека. Аркадий отложил снимок и потрясённо уставился на дочь. Та ядовито покивала.

— Как котик трётся.

Аркадий снова задумался. Ужины с ценной кровью попадались нечасто, ценились дорого и пахли вкусно. Может, всесильный граф где-то раздобыл себе особый деликатес и теперь наслаждается, обнюхивая его со всех сторон. Но как это поможет в переговорах?

— А как это поможет?..

— Когда мы впервые узнали об атаке на наши активы? — спросила Яра.

— Месяц назад, может, — буркнул Аркадий. — Нас и раньше пощипывали, но мы держались. А сейчас как-то совсем серьёзно напрыгнули: бабки, силовики, админресурс, экологов приплели, медиа...

— Папа, этот «ужин» появился у него пять недель назад. Я проверяла. И после его появления твой граф как с ума сошёл — его методы стали откровенно живодёрскими, он сейчас кошмарит Строгановых, Загряжских. А мы… мы были первыми, он почему-то решил начать с нас. И весь этот ад начался с того момента, как он откуда-то притащил этого «ужина». И знаешь, что самое необычное? Кастамар его даже не пьёт.

— Не пьёт? — удивился Аркадий, вглядываясь в следующую фотографию. Поза графа стала откровенно рабской: он застыл на коленях, рубаха сползла с плеча, обнажив спину, на которой, пониже шестого шейного позвонка, красовался какой-то знак. — А это что у него? — ткнул Аркадий пальцем в снимок. — Тату, что ли, набил?

— Больше на шрам похоже. Или на клеймо, — поморщившись, ответила Яра. — Не отвлекайся. Ты вдумайся. Он этого «ужина» не пьёт и даже не «шпилит». Он с него пылинки сдувает и пресмыкается перед ним при каждом удобном случае. И я уверена, корень поведения Кастамара лежит в этом человеке, — сказала Яра, ткнув пальцем в фото. — Узнать о нём ничего не удалось, прислуга особняка молчит. Но вроде бы Кастамар называет его «господин». И…

Нарышкин нахмурился.

— У всех свои предпочтения. То, что граф извращенец, играет с едой и с головой не дружит, никак не поможет нам сегодня, душа моя.

— Если бы ты дал мне немного времени! — Голос Яры дрогнул от неприкрытой ненависти к врагу семьи.

— У нас нет этого времени, дорогая, — вздохнул Аркадий Христофорович и принялся готовиться к переговорам.

*****

Без пятнадцати полночь в холл башни «Набережная» гуськом вошла целая делегация. Аркадий Христофорович и Яра следили за ними из окна переговорной. Первым из машины вышел телохранитель, за ним показался граф, у входа их уже ждали юристы и помощники. Вся группа, подобно чёрным жукам, скользнула в просторное фойе. Аркадий покосился на собственную свиту, раскладывающую бумаги на столе. Тоже юристы, безопасники, «решалы»…

Через пятнадцать минут Аркадий смотрел в глаза Лоренцо Кастамару, нервно перебирая документы. В его безмятежной улыбке Нарышкин, словно гадалка, прозревал собственное скорое разорение. Против воли в памяти всплывал недавний фотосет: граф на коленях, на шее рабский шнурок с биркой, клеймо на загривке. Теперь, разглядывая тварь напротив — его безупречную осанку и хищный оскал, — Аркадий уже не был так уверен в подлинности снимков. Он просто не мог представить никого, перед кем бы это создание склонило голову.

Выдержав долгую паузу, стоившую Аркадию Христофоровичу изрядного количества нервных клеток, Лоренцо заговорил.

— Я ценю ваше время, уважаемый Аркадий Христофорович, поэтому давайте обойдёмся без предварительных ласк, — граф кивнул в сторону юристов. — Ваш ГОК теперь не совсем ваш. Мы завершаем выкуп долговых обязательств через офшорные цепочки. Контрольный пакет голосующих акций уже у нас на руках, и ваши запоздалые попытки консолидировать активы были… весьма трогательны.

Он сделал паузу.

— Надеюсь, вы уже прошли хотя бы часть стадий смирения, чтобы завтра просто подписать документы о передаче пакета моей структуре — без лишних движений.

Его улыбка стала ещё менее дружелюбной.

Нарышкин тоже натянуто улыбнулся.

— Вы забываете, граф, что Михеевский ГОК — это своего рода фамильное предприятие. Думаете, деньги решают хоть что-то в нашем небольшом, но сплоченном сообществе? Я предлагаю… — Аркадий откашлялся, — реструктуризацию. Я выкуплю долги в течение…

Граф сложил ладони домиком и риторически спросил:

— А зачем мне давать вам время? Мне не нужны ваши деньги. Мне нужен этот ресурс — и, кажется, я его уже забрал. Остались формальности… Впрочем, для вас есть и менее болезненный выход. — Кастамар покосился на свиту Нарышкина. — Продолжим беседу с глазу на глаз? Я не займу много времени.

Вот оно, промелькнуло у Нарышкина. Наконец-то переходим к настоящим переговорам.

Он кивнул, и люди потянулись к выходу. В кабинете осталось лишь трое: Кастамар, так и не сменивший позы, Аркадий Нарышкин и его дочь.

— Итак… — осторожно начал Аркадий.

— Предложение такое, — оживился Лоренцо. — Я дам вам время на реструктуризацию. ГОК останется за вами. Более того, я смогу предложить совместные действия, которые укрепят финансовое положение семьи Нарышкиных.

Аркадий напрягся ещё сильнее. Такая покладистость не была свойственна графу. Он, опытный делец, с нарастающим беспокойством ждал продолжения, предчувствуя, что сейчас из него станут вынимать душу без вазелина и после всех болезненных процедур предложат выбрать между плохим и очень плохим вариантом. Аркадий сделал покерфейс, поднял глаза на своего визави. Граф, словно уловив сигнал, принялся загибать свои длинные пальцы.

— Итак. Я буду благороден и терпелив в отношении ваших финансовых обязательств: оставлю вам ваш актив, не полностью конечно, но контроль вы не утратите. А вы взамен будете аккуратно проводить мои интересы в Московском дворянском собрании. — Он сделал едва заметную паузу, давая слушателям мысленно добавить:в неформальном правительстве местных вампиров.

Нарышкин пожевал губу и кивнул.

— Это возможно.

Граф продолжил:

— Кроме того, ваша семья принесёт моему принципалу, стенорскому вангмиру Леону Валинту, оммаж.

Нарышкин от неожиданности поперхнулся. Яра полезла в телефон искать, что такое «оммаж». Её глаза округлились.

— Да я знать не знаю, кто такой этот ваш… — начал Нарышкин едва оправившись от шока.

— Ужин, — шепнула ему на ухо Яра. — Это тот самый «ужин», помнишь?

— А вам и не надо ничего знать, — усмехнулся граф. — Я же много не требую. Формальная процедура оммажа, ежемесячная выплата посильной дани — суммы мы утвердим, поверьте, они будут меньше ваших процентов по долгам. И… — Взгляд Кастамара скользнул по фигуре девушки, в его глазах зажглись золотые искры. — …представительница молодого поколения семьи — в виде приветственного дара моему Вангмиру. Госпожа Яра ему понравится, я уверен.

В переговорной повисло молчание. Нарышкины приходили в себя. Предложение графа было нелепым, немыслимым, оскорбительным и архаичным. Оммаж? Стать вассалом в двадцать первом веке? Преклонить колено перед смертным? Платить ему дань? Подарить ему Яру?

Нарышкин зарычал. Зубы его удлинились против воли, когти заскребли по столешнице. Он впился в безмятежного графа свирепым взглядом и прошипел:

— Кастамар, как ты смеешь! Это неприемлемо!

Граф улыбнулся сначала Аркадию, потом Яре и лениво заметил:

— Что ж, жаль, что вам не понравилось моё предложение. Мне оно казалось щедрым, но я не стану вас неволить. На нет и суда нет. — Он пожал плечами. — В таком случае мы просто вернёмся к плану «А». Мои юристы пришлют вам документы. Впрочем, до подписания у вас ещё есть время передумать.

Граф откланялся и направился к выходу. А Яра, справившись с собой, уже нашептывала на ухо отцу:

— Папа, не рискуй нашими деньгами из-за меня. Просто отдай меня этому «ужину». Я подберусь к нему поближе и вот этими самыми когтями выпущу ему кишки. И тогда клятвы, которые ты принёс, не будут стоить ничего, а бумаги о реструктуризации уже будут подписаны.

Нарышкин сидел, опустив голову, пытаясь справиться с собой. С одной стороны — ГОК, который кормил весь клан, с другой — отдать Кастамару девчонку. Одну-единственную молодую девчонку. Всё это и вправду могло сойти за акт филантропии со стороны этой пугающей твари. Вот только граф ни черта не филантроп.

*****

В назначенный вечер граф неслышно вошёл в небольшую овальную гостиную с панорамным окном — любимую комнату в личных апартаментах его хозяина. Рассеянный свет выгодно оттенял детали: неподражаемую аристократичную осанку графа, точеную линию подбородка и платиновую бирку с выбитым инвентарным номером из реестра личного имущества его вана. Номер, под которым значился анкред Лоренцо Кастамар. Эту бирку граф сам заказал ювелиру и носил словно фамильное украшение.

Ван, без сомнения, заметил Кастамара, но даже не поднял взгляд от книги, которую пытался читать. Русская классика с её тоскливым страданием не ложилась на душу, привыкшую к страданию весёлому, разухабистому, пронизанному фанором, унижением и болью.

Кастамар терпеливо ждал, не сводя глаз с хозяина, пока тот не отложил книгу и не бросил ему:

— Отчитывайся.

Граф сделал лёгкий, почтительный поклон и начал:

— Переговоры с Нарышкиными прошли успешно, господин, в атмосфере взаимопонимания.

Лумрин, облачённая в облегающее бежевое платье и с волосами, забранными в филигранно-небрежную причёску, стояла за креслом хозяина и нежно массировала ему плечи. Она любовалась его безмятежным фанором с лёгким серебристым вкраплением удовольствия — оно появлялось, когда пальцы наложницы находили особенно чувствительную точку.

Её голос был глубоким и нежным, как струящийся шёлк. Она наклонилась к уху юноши и прошептала:

— Перевожу с языка нашего графа. Он чуть не открутил старшему Нарышкину яйца, принуждая его к неестественному поведению, хозяин.

Лоренцо улыбнулся и продолжил:

— Нарышкины — семья финансово незначительная, но старая и уважаемая. Их голоса в дворянском собрании нам пригодятся.

— Дворянское собрание? — удивился ван.

— Да, господин. В конце девяностых московские вампиры приватизировали собрание и устроили там своё теневое правительство.

— Вы бы это видели, — прокомментировала Лумрин, — они там такие важные.

— В ходе переговоров, — продолжил Кастамар, — Нарышкин поцеловал кольцо и поклялся в верности. Я не стал беспокоить вас ради этой процедуры. Так что переговоры прошли лучше, чем я предполагал.

— Переговоры? — переспросила Лумрин. — Граф переговорами называет небольшую драку. Уверена, этот Нарышкин целовал кольцо, обливаясь слезами от ужаса.

— И не только слезами, — подтвердил Кастамар, чувствуя, как фанор хозяина наливается глубоким садистским удовлетворением.

Граф позволил себе подойти ближе на полшага. Всё это одобрение, вся эта радость от маленького московского триумфа и требовательное ожидание новых побед окрашивали фанор в невообразимые оттенки, невидимые людям, но отчётливо различимые вампирами. И весь этот фанор принадлежал сейчас Лоренцо. Поняв, что пауза затянулась, граф продолжил, и голос его наливался глубиной и убеждённостью.

— Нарышкин — всего лишь первая ласточка. С каждым оммажем мы будем сильнее, и рано или поздно я заставлю кланяться моему хозяину всю вампирскую Москву. — Он ненадолго замолчал и мечтательно прикрыл глаза, потому что цвет фанора окрасился лёгким одобрением. Впрочем, вспышка одобрения пропала быстро. Слишком быстро.

Кастамар испытал короткий, почти незаметный приступ гнева — словно наркоман, лишённый дозы, — но тут же взял себя в руки, позволив обязывающей шутовской руне «Легкость», вырезанной вдоль позвоночника, смирить его тяжёлый нрав. Он нервным движением поправил бирку на шнурке, лёгкой походкой подошёл к креслу хозяина, подлил в его бокал вина и выложил свой главный козырь.

— А ещё я заставил Нарышкина отдать свою дочь в качестве развлечения для вашего сиятельства.

Вангмир поднял на графа глаза, и тот затаил дыхание, купаясь в его внимании, наблюдая, как фанор стремительно теплеет, становится более осязаемым, даря обоим вампирам ощущение жизни, наполненной тёплым одобрением, острыми бирюзовыми оттенками любопытства и затаённой тёмно-пурпурной сердцевиной возбуждения и предвкушения собственной власти. Когда Кастамар пережил этот шквал эмоций и сумел выдохнуть, голос его приобрёл глубину. Он склонился к уху господина, и его шёпот прозвучал как обещание:

— Эта Яра Нарышкина… Та самая папарацци, на которую вы указали мне недавно. Вы сами можете её оценить. Сейчас она, перевязанная ленточкой, ждёт внизу, с запиской от вашего нового вассала. Впрочем, ожидание юной Нарышкиной лишь на пользу, мой господин. — Лоренцо поднял глаза, в которых мелькнули золотистые искорки. — Вы — тонкий ценитель красоты нашей расы. И, надеюсь, ваша новая игрушка не разочарует всех нас. Но не стоит полагаться, что она так быстро смирится со своей ролью.

Вангмир открыл было рот, чтобы ответить, но из-за кресла раздался нежный голосок Лумрин. Она прожигала Кастамара взглядом, не обещающим ничего хорошего.

— Новая игрушка хозяина, которую ты зачем-то сюда приволок, — неотёсанная тварь. Она не умеет ничего, Лоренцо, и ты это знаешь. Она недостойна даже дышать с хозяином одним воздухом. — Она помолчала, переводя дух. — А клятвы этого Нарышкина не имеют цены, потому что он совершенно лишён понятия чести.

Она приблизила губы к уху вана и произнесла шёпотом, полным нарочитого страдания:

— Хозяин, ваш шут только что променял прибыльный актив на какую-то шлюху. И делает вид, что сделал вам одолжение. Надеюсь, он так… пошутил.

Впрочем, графа не смутила её отповедь. Он лишь улыбнулся вану, который, судя по всему, наслаждался пикировкой собственных слуг, и заметил:

— Драгоценная наложница Лумрин, кажется, комплексует из-за своего преклонного возраста и потому боится конкуренции с неотёсанной малолеткой. Её ведь так забавно дрессировать с чистого листа, не так ли, мой ван?

Леон предупреждающе поднял ладонь, и спор моментально стих. Кастамар склонился ещё ниже, а узкие ладони Лумрин вновь скользнули под ворот рубахи и принялись поглаживать напряжённые плечи.

— Кастамар, распорядись, чтобы её привели. Хочу посмотреть.

— Конечно, мой ван, — проговорил Кастамар и так же неслышно растворился в тенях.

-

Яра, кажется, немного переоценила свой порыв. Да, она сама всё это предложила. Сама выбрала платье и даже придумала эту дурацкую ленту, чтобы казаться немного менее опасной и больше походить на жертву. Всё для того, чтобы подобраться к этому «ужину» поближе. Разрезы на юбке достаточные, чтобы заинтриговать. Вырез достаточный, чтобы хотелось потрогать. Никакого оружия — когтей будет достаточно, чтобы свернуть ему шею. Яра мечтала об этом моменте, но это была лишь одна сторона медали.

Теперь, когда её заставляли стоять в холле в ожидании, пока соизволят принять, Ярой попеременно овладевали унижение, страх и дикий гнев, с которым она боялась не справиться. Унижала сама ситуация. Её, мыслящее существо, дарят кому-то словно животное или машину, предварительно обвязав широкой лентой и прицепив к ней записку «с наилучшими пожеланиями моему сюзерену». Яра снова вскипела и принялась дышать медленно, чтобы успокоить нервишки.

Она бы ещё поняла, подари её отец самому графу. Он хоть что-то из себя представляет, не зазорно быть под таким, как граф, и — видит ночь — она могла бы быть ему и верной, и полезной фавориткой. Даже мысль о дарении тогда не задевала бы так. Но какой-то смертный щенок? Смертный, чёрт возьми!

Яра стояла всё так же неподвижно, уставившись в пол перед собой. Она видела начищенный паркет, персидский ковёр, ажурный чугун перил и ноги вампира-охранника, который, подпирая стену плечом и сложив руки на груди, бесцеремонно на неё пялился. Да сколько же здесь старшей крови… Яра нахмурилась. Сам Кастамар, наложница, которая только выглядит слабой, а сама даже старше папеньки, да ещё этот. Она скользнула взглядом по литой мускулатуре торса, крутым плечам и дерзким глазам, которые рассматривали её с лёгким оттенком насмешки и пренебрежения.

Дурацкий бант затрясся от стыда и гнева, и Яра снова взяла себя в руки. «А сам-то, — подумалось ей. — Сам работаешь на этого “ужина”, а меня осуждаешь? Подстилка кастамарская».

Яра показательно отвернулась, но охранник внезапно отклеился от стены и шагнул к ней.

— Эй, руки убрал, — прошипела Яра. — Я здесь по делу.

— Хозяин зовёт, — сообщил ей охранник. — Давай, помогу.

Он попытался взять Яру на руки, потому что передвигаться с ногами, перевязанными лентой, да ещё на таких каблуках, было действительно не айс.

— Я сама! — рявкнула Яра, и парень тотчас убрал руки.

— Как скажешь.

Он кивнул в сторону лестницы, и Яра посеменила к ней, стараясь не упасть — как-то перестарались отцовские стилисты с изображением беспомощности.

Внезапно каблук подвернулся, и Яра почувствовала, что падает. Но сильная рука схватила её за ленту в районе лопаток и бесцеремонно дёрнула обратно, ставя на ноги.

Теперь он вёл её, придерживая за ленту на спине, словно за ходунки у младенца, и явно забавлялся этой ситуацией.

У самой лестницы охранник насмешливо уточнил:

— Дальше тоже сама вознесёшься?

Яра фыркнула, и парень перекинул её через плечо и поднялся наверх, придерживая девушку за ноги. Взойдя по лестнице, он не отпустил Яру, а прошёл по коридору и остановился перед дверью из светлого дуба. Там, аккуратно придерживая, сгрузил свою ношу на пол.

Из-за двери слышался едкий девичий голосок.

— Зачем вам эта дрянь упрямая, господин, она не стоит вашего фана. У неё личико симпатичное, но характер — дрянь, и никаких манер. — Голос стал мурлыкающим. — Какой износ вашей плетке её учить, мой ван.

Хозяин ей что-то тихо ответил, и она продолжила:

— Вышибить ей зубы и пусть машины моет в гараже топлесс, словно брукса, или стоит навытяжку с подносом для визиток, с зашитым ртом. — Голос стал ещё более медовым. — Разрешите я ею займусь, мой господин. Сделаю из неё нечто полезное, молчаливое, исполнительное. А в наложницы… В наложницы к вану идут по велению души, это ещё надо заслужить.

Яра задрожала от гнева и шагнула вперёд, но рука стража тут же одёрнула её, как следует встряхнув.

В следующую секунду дверь открылась, и на пороге показалась миниатюрная улыбчивая девушка со взглядом старой убийцы, глубину которого она предпочитала прятать в тени ресниц. Она приподняла бровь, презрительно скривила губы и окинула Яру с таким выражением, словно перед ней предстала гора мусора. Яра ответила ей злобным взглядом, тихим рычанием и демонстрацией отросших клыков.

— Рот закрой, — посоветовала ей Лумрин. — Зубы вышибу. Плебейка.

Всё это она прошипела на пределе слышимости, лишь для них двоих, а затем прошла в гостиную и произнесла своим обычным голосом:

— А вот и ваш подарок, мой ван, правда, она чудо? И эта ленточка — ну не прелесть ли.

Лумрин развязала узлы, и шёлковая лента медленно развернулась, упав на пол под собственным весом. Яра потерла запястья и наконец подняла глаза на мужчину, которого эта старая стерва называла «мой ван».

Он, кажется, совсем её не опасался — даже позы не сменил. Яра скользнула по нему взглядом: томик Достоевского, винишко в бокале, пижонская чёрная рубашка с небрежно закатанными рукавами. Лицо не вызывало отторжения, но вот глаза — взгляд прямой и властный, словно он смотрит не на девушку, а отбирает скот перед убоем. Волосы тёмные, слегка вьются, падая на высокий лоб.

Наконец он поднялся с кресла и подошёл поближе. Яра напряглась, как пантера перед прыжком.

— А ты хороша, — наконец сказал он после долгого беззастенчивого разглядывания. — Кастамар, я принимаю их дар. Отправь Нарышкиным вежливое письмо о том, что мы будем с ними щедры, вместе с документами об аннексии. Хочу полного отторжения этой девы у её семьи. Пусть будет вписана в реестр.

Лумрин досадливо закатила глаза, но смолчала. Кастамар вышел из теней и поклонился:

— Будет исполнено.

Яра не знала, как реагировать. Кончики пальцев жгло, когти готовы были выйти наружу от гнева и унижения. Этот смертный щенок отдавал распоряжения, стоя к Яре боком — беззащитным боком, чёрт возьми.

Внезапно он развернулся и обратился к ней:

— Что умеешь?

Яра опешила.

— Училась на журналиста, если вы об этом. Вожу мотоцикл, машину, танк водила пару раз. — Она постаралась улыбнуться. — Могу возглавить пиар или что-то в этом роде…

— А… нет. Забудь, — сказал смертный тоном, не терпящим возражений. — Ты мне нравишься, так что станешь наложницей и будешь хорошей девочкой уже сегодня. Так что иди готовься.

И тут мера Яриного терпения кончилась. Она смиряла себя, стоя у входных дверей, позволяла носить себя, словно куклу, была хорошей девочкой, молча снося это унизительное обсуждение. Но если этот зарвавшийся «ужин» думает, что она по щелчку пальцев раздвинет перед ним ноги, он крупно просчитался.

Взгляд заволокло яростной пеленой. Когти наконец выдвинулись на всю длину, и Яра, распластавшись, взвилась в воздух, пытаясь дотянуться, рвануть, вспороть ему брюхо и свернуть шею.

Но внезапный рывок за волосы — и Яра с разворотом полетела на пол, едва успев подставить ладони, чтобы не рассечь лицо. Её тут же вздёрнули на ноги, снова протащив за волосы. Запястье правой руки оказалось выкручено, а под колени прилетела пара пинков. Яра нечленораздельно взвыла.

— Я предупреждала — у этой сучки никаких манер, мой ван, — пропела Лумрин и довернула захват запястья, заставив Яру зарычать от боли и показать клыки. — Ни манер, ни мозгов, ни навыков. Разрешите, я дам ей пару уроков перед этой ночью.

Яра в ужасе рванулась и заслужила новую взбучку. Хватка у Лумрин была железной. Вангмир кивнул, и Яра услышала медовый шёпот на ушко:

— Ты слышала хозяина, бестолочь? Он сказал, что ты будешь сегодня хорошей девочкой, — в её голосе послышалось рычание. — И значит, ты будешь хорошей ласковой девочкой, уж поверь.

Лумрин выкрутила запястье ещё сильнее и толкнула девушку к двери.

-

ночь без порки

поклонение

порка кастамара

вдвоем с лумрин