Читать книгу Наблюдатель распада - - Страница 5

«То, что мы называем любовью, возможно, есть лишь внимание, достаточно сильное, чтобы создать своё присутствие».

– Симона Вейль

Она вернулась на следующий день.

Ночь прошла без сна – или почти без сна. Елена лежала в темноте своей каюты, глядя в потолок, и думала о тёплом воздухе за приоткрытой дверью. О том, как пахло в его каюте – знакомо, невозможно, неправильно. О том, что индикатор замка был зелёным, хотя никто не вводил код.

К утру она приняла решение.

Больше никаких случайностей. Никаких приоткрытых дверей и тёплого воздуха. Она войдёт официально, при свете, с полным правом руководителя проекта осмотреть имущество погибшего члена экипажа. Она найдёт объяснение – или не найдёт. Но она сделает это правильно.

В 09:00 по бортовому времени Елена стояла перед каютой номер семнадцать.

Индикатор замка был красным.

Она моргнула. Посмотрела снова. Красный. Закрыто. Как и должно было быть все эти месяцы.

Вчера он был зелёным, – подумала она. – Я не придумала это.

Но доказательств не было. Камеры наблюдения в этой секции коридора фиксировали только движение, не цвет индикаторов. Логи доступа… она проверит их позже. Сейчас – другое.

Елена ввела код администратора.

Замок щёлкнул. Индикатор сменился на зелёный. Дверь отъехала в сторону.

Каюта Маркуса открылась перед ней.

Первое, что она заметила, – холод.

Каюта была холодной. Не намного – на градус-два ниже коридора – но ощутимо. Система климат-контроля, видимо, снизила температуру в нежилом помещении для экономии энергии. Стандартная процедура.

Вчера здесь было тепло, – напомнила себе Елена. – Или мне показалось?

Она шагнула внутрь.

Свет включился автоматически – мягкий, рассеянный, достаточный, чтобы видеть, но не резкий. Каюта была такого же размера, как её собственная: восемь квадратных метров, койка у стены, стол с терминалом, несколько полок, шкаф для личных вещей. Стандартная планировка для старшего персонала.

Но наполнение было другим.

Книги. Десятки книг на полках – бумажных, настоящих, с корешками, потёртыми от частого чтения. Маркус возил их с собой на каждую станцию, несмотря на ограничения по весу личного багажа. «Электронные книги – это не книги, – говорил он. – Это файлы. Книга должна пахнуть, должна весить, должна занимать место в пространстве.»

Елена подошла к полке, провела пальцем по корешкам. «Волшебная гора» Томаса Манна. «Братья Карамазовы» Достоевского. Сборник рассказов Чехова. Толстой, Бунин, Набоков – он любил русскую литературу, хотя читал её в переводах. «Твой язык слишком красив, чтобы не пытаться его понять,» – сказал он однажды. И она смеялась: «Ты читаешь Толстого, чтобы понять мой язык? Это как изучать английский по Шекспиру.»

Пыль. На книгах лежал тонкий слой пыли – семнадцать месяцев без движения. Никто не прикасался к ним с тех пор, как… с тех пор.

Елена отвернулась от полки.

Стол. Терминал в спящем режиме – экран тёмный, но индикатор питания мерцает зелёным. Рядом – несколько предметов: ручка (он тоже предпочитал писать от руки), блокнот (закрытый, с кожаной обложкой), фотография в рамке.

Фотография.

Елена взяла её в руки.

Два человека на фоне звёзд. Смотровая площадка станции «Тихо-3» – она узнала характерный изгиб иллюминатора. Женщина с тёмными волосами (она ещё не поседела тогда) смеётся, запрокинув голову. Мужчина рядом – высокий, темноволосый, с той самой улыбкой, которую она запомнила с Женевы – смотрит не в камеру, а на неё.

Это мы, – подумала Елена. – Это было реально.

Она помнила этот момент. Годовщина их первой встречи – пять лет со дня конференции. Кто-то из коллег – она не помнила кто – предложил сфотографировать их. Маркус обнял её за плечи; она рассмеялась какой-то его шутке. Вспышка. Мгновение, застывшее навсегда.

Или не навсегда. Или не застывшее. Или не было никакого мгновения.

Елена поставила фотографию обратно на стол. Руки не дрожали – пока.

Шкаф для личных вещей.

Она открыла его и замерла.

Его одежда. Рубашки – он любил клетчатые, старомодные, совершенно неуместные на космической станции. Свитер – тёмно-синий, связанный вручную, подарок от матери, которую Елена никогда не встречала. Пиджак – тот самый, который он накинул ей на плечи в ту первую ночь в Женеве. Она вернула его на следующий день, но он каким-то образом оказался в её чемодане, когда она уезжала с конференции. «Оставь, – написал он ей потом. – Он тебе идёт больше, чем мне.»

Она сохранила его. Носила иногда – в холодные ночи на станции, когда климат-контроль барахлил. Пиджак пах им – кофе и сандал, запах, который она могла бы узнать с закрытыми глазами из тысячи других.

Этот пиджак, – подумала Елена, – тот же самый. Или копия?

Она не могла сказать. Вещи выглядели реальными – весомыми, материальными, существующими в пространстве. Но что это доказывало? Если её воспоминания были ложными, то и вещи могли быть… чем? Частью иллюзии? Декорациями в театре одного актёра?

Елена закрыла шкаф.

Планшет лежал на тумбочке у кровати.

Она не сразу решилась взять его. Это было слишком личным – заглядывать в чужие файлы, читать чужие записи. Даже если этот «чужой» был человеком, которого она любила. Даже если его больше не было.

Или никогда не было.

Мысль пришла непрошенно – острая, болезненная, как игла под ноготь. Елена отогнала её усилием воли.

Она взяла планшет. Экран ожил от прикосновения – заряд ещё держался, хотя прошло столько месяцев. Блокировка… её отпечаток пальца. Маркус добавил её в систему безопасности давно, ещё на «Тихо-4». «На случай, если со мной что-то случится, – сказал он тогда. – Чтобы ты могла забрать мои записи.»

Она приложила палец к сенсору. Планшет разблокировался.

Главный экран. Иконки приложений – стандартный набор: почта, календарь, заметки, медиа. И папка с названием «Елена».

Она открыла её.

Внутри – файлы. Десятки файлов, сортированных по дате. Аудиозаписи, видео, текстовые документы. Все – с её именем в названии. «Елена_разговор_14.03», «Елена_ужин_22.05», «Елена_утро_07.09».

Он записывал нас, – поняла она. – Наши разговоры. Наши моменты. Всё.

Это было… странно? Трогательно? Она не знала, что чувствовать. Маркус никогда не упоминал об этих записях. Может, он хотел сохранить их для себя – напоминание о счастливых моментах. Может, планировал показать ей когда-нибудь, как сюрприз.

Он не успел, – подумала она. – Или эти записи – всё, что осталось.

Елена выбрала первый файл в списке. Аудиозапись, датированная за день до его смерти.

Нажала «воспроизведение».

Сначала – шум. Фоновый гул станции, который присутствовал везде и всегда. Потом – её голос.

«Маркус? Ты здесь?»

Пауза. Елена ждала его ответа – того низкого, тёплого голоса, который она помнила так отчётливо.

Тишина.

«Я принесла ужин. Ты опять забыл поесть, да?»

Снова пауза. Снова тишина.

«Ладно, молчи. Я знаю, что ты занят. Но хотя бы попробуй это – я добавила чеснок, как ты любишь.»

Елена слушала собственный голос – такой обычный, такой домашний. Она помнила этот разговор. Помнила, как принесла ему тарелку с чем-то, что пыталось быть пастой. Помнила, как он улыбнулся, отложил работу, взял её за руку.

Но на записи – только она.

«Маркус? Эй, посмотри на меня.»

Тишина.

«Что случилось? Ты какой-то… я не знаю. Задумчивый.»

Тишина.

«Ладно. Когда будешь готов – поговорим.»

Шорох. Звук закрывающейся двери. Конец записи.

Елена стояла неподвижно, глядя на планшет.

Три минуты записи. Её голос – чёткий, разборчивый, несомненно реальный. Его голос – отсутствовал. Вообще. Как будто она разговаривала сама с собой. Как будто в комнате никого не было.

Техническая ошибка, – подумала она лихорадочно. – Микрофон записывал только с одной стороны. Или файл повреждён. Или…

Она открыла следующую запись. Неделей раньше.

«…и тогда я сказала ему, что его расчёты неверны. Ты бы видел его лицо!»

Её смех. Пауза – там, где должен был быть его смех в ответ.

«Да, я знаю. Я слишком резкая. Но он этого заслуживал.»

Тишина.

«Что? Нет, я не думаю, что он обиделся. Ну, может, немного.»

Тишина.

«Перестань на меня так смотреть. Я не собираюсь извиняться.»

Её голос – и только. Диалог с пустотой. Разговор, у которого была только одна сторона.

Елена открыла третью запись. Четвёртую. Пятую.

Везде – одно и то же. Её голос, обращённый к кому-то. Паузы, заполненные тишиной. Ответы, которых не было.

Она слушала себя – смеющуюся, спорящую, жалующуюся, признающуюся в любви – и не слышала ничего в ответ.

Три года после Женевы. Станция «Тихо-3».

Кухня – если можно было назвать кухней крошечный отсек с микроволновой печью и регидратором – была наполнена запахом, который не мог существовать в космосе. Чеснок. Базилик. Что-то ещё, острое и тёплое.

Елена стояла в дверях, не веря своим глазам.

– Что ты делаешь?

Маркус обернулся, держа в руках тарелку с чем-то, что действительно выглядело как настоящая еда. Не паста из пакета, не регидратированные овощи – что-то живое, цветное, пахнущее.

– Готовлю ужин, – сказал он, как будто это было очевидно.

– Откуда… как…

– Секрет. – Он улыбнулся, протягивая ей тарелку. – Попробуй.

Она взяла вилку, зачерпнула немного. Положила в рот.

Вкус был… настоящим. Не идеальным – соли чуть больше, чем нужно, текстура не совсем правильная – но настоящим. Как еда с Земли, как детство, как бабушкина кухня в Новосибирске.

– Как ты это делаешь? – спросила она, и в голосе было настоящее удивление.

– Секрет – любовь. – Он наклонился, поцеловал её в лоб. – И много чеснока.

Они ели вместе, сидя на полу отсека – стульев не хватало, но им было всё равно. За иллюминатором плыла Земля – голубая, хрупкая, бесконечно далёкая.

– Ты думаешь о BB? – спросил он вдруг.

Елена вздрогнула. Он всегда умел читать её мысли – или просто знал её достаточно хорошо.

– Всегда, – призналась она.

– А если не думать? – Он отложил тарелку, взял её за руку. – Хотя бы сейчас?

Она попыталась. Закрыла глаза, сосредоточилась на его прикосновении – тёплые пальцы, шершавая кожа. На запахе еды. На звуке его дыхания рядом.

Но мысли не подчинялись. Они возвращались – к уравнениям, к вероятностям, к вопросу, который не давал ей покоя с тех пор, как она впервые прочитала о проблеме меры.

– Не получается, – сказала она.

– Ничего. – Он снова поцеловал её, на этот раз в губы. – Я люблю тебя и с BB.

Они лежали потом в её каюте – тесной, едва вмещающей двоих. Он достал откуда-то губную гармошку – маленькую, потёртую, явно видавшую виды – и начал играть.

Мелодия была простой и грустной. Что-то народное, может быть, немецкое. Елена не знала названия, но звук проникал глубже, чем слова.

– Что это? – спросила она.

– Песня без слов. – Он не прекращал играть. – Мой отец пел её, когда я был маленьким.

– Ты никогда не рассказывал об отце.

– Нечего рассказывать. Он умер, когда мне было семь. Я помню только эту песню – и как он держал меня на руках, когда я болел.

Елена молчала. Она не знала, что сказать. Слова казались неуместными рядом с этой музыкой.

Он играл, пока она не уснула. Последнее, что она помнила – его глаза, смотрящие на неё в полутьме каюты.

Утром она проснулась первой. Он всё ещё спал – или делал вид, что спит. Она смотрела на него, на его лицо в рассветном свете, на тень ресниц на щеках.

– Что? – спросил он, не открывая глаз.

– Ничего, – сказала она. – Просто запоминаю.

Он улыбнулся – той особенной улыбкой, которая предназначалась только ей.

– Я тоже, – сказал он. – Каждый день.

Настоящее.

Елена стояла в его каюте, держа планшет в руках, и пыталась дышать.

Воспоминания – такие яркие, такие реальные – не совпадали с тем, что она слышала. На записях не было его голоса. Не было его смеха, его слов, его музыки. Была только она – одинокий голос в пустой комнате.

Может, он записывал только меня, – подумала она. – Может, ему не нужно было записывать себя – он и так знал, что говорил.

Но объяснение звучало фальшиво даже в её собственной голове.

Она открыла папку с видеозаписями.

Первое видео – короткое, меньше минуты.

Камера направлена на стол в общей столовой. За столом – она, Елена. Моложе на несколько лет, с ещё тёмными волосами. Улыбается, глядя куда-то за рамку кадра.

– Ты невозможен, – говорит она на записи. – Просто невозможен.

Смех. Её смех, обращённый к кому-то.

– Нет, я серьёзно. Кто так делает? – Она продолжает смотреть в сторону. – Маркус, ты меня слышишь?

Камера не движется. Не поворачивается, чтобы показать того, к кому она обращается. Статичный план: женщина за столом, говорящая в пустоту.

– Ладно, игнорируй меня. Посмотрим, кто кого.

Она поднимает бокал – воды, судя по цвету – и делает глоток. Всё ещё улыбается.

– За нас, – говорит она, глядя в сторону. – За наше безумие.

Конец записи.

Елена перемотала назад. Посмотрела снова.

Её глаза на видео – они смотрели на что-то. На кого-то. Взгляд был направленным, осмысленным, полным эмоции. Так не смотрят в пустоту.

Но камера показывает только пустоту.

Она открыла следующее видео. Их каюта – его или её, она не могла различить. Елена сидит на краю кровати, смеётся.

– Ты такой упрямый, – говорит она, глядя на кресло напротив.

Кресло пустое.

– Я не собираюсь уступать. – Она скрещивает руки на груди, всё ещё улыбаясь. – Сколько бы ты ни спорил.

Пауза. Она слушает что-то – кого-то – кто не существует на записи.

– Это нечестный аргумент, – говорит она. – Ты всегда так делаешь. Начинаешь с логики, а потом переключаешься на эмоции.

Снова пауза.

– Да, я знаю, что это работает. Поэтому и говорю – нечестно.

Она встаёт, подходит к пустому креслу. Наклоняется, как будто хочет поцеловать того, кто в нём сидит.

Целует воздух.

– Ладно, – говорит она, выпрямляясь. – Ты победил. Как всегда.

Конец записи.

Елена смотрела на чёрный экран.

Она целует воздух, – повторила мысль. – Я целую воздух. На этой записи я – одна.

Третье видео. Смотровая площадка. Елена стоит у иллюминатора, глядя на звёзды.

– Иди сюда, – говорит она, не оборачиваясь. – Посмотри.

Никто не подходит. Камера фиксирует её спину – и пустоту позади.

– Видишь вон ту? – Она показывает на что-то за стеклом. – Это Вега. Помнишь, ты рассказывал мне о ней?

Тишина.

– Двадцать пять световых лет. – Она продолжает говорить, как будто слышит ответы. – Свет, который мы видим сейчас, начал путь, когда нам было по тридцать.

Пауза.

– Да. Странно думать об этом.

Она оборачивается. Смотрит в камеру – или мимо камеры, на того, кто должен был стоять рядом.

– Я люблю тебя, – говорит она. – Ты это знаешь?

И камера фиксирует её лицо – полное любви, полное нежности, обращённое к пустоте.

Елена выключила планшет.

Она не могла больше. Не могла смотреть на себя – смеющуюся, плачущую, любящую кого-то, кого не было. Записи были как зеркало, показывающее безумие, которое она не замечала.

Пять лет, – подумала она. – Пять лет я была с ним. Разговаривала с ним. Любила его. Горевала о нём.

И на всех этих записях – только она.

Что это значит?

Объяснений было несколько, и все они были ужасными.

Первое: Маркус существовал, но записи повреждены. Технический сбой, стирающий один голос и оставляющий другой. Возможно? Технически – да. Вероятно – нет. Не все записи, не везде, не так избирательно.

Второе: Маркус существовал, но его голос почему-то не фиксировался. Акустическая аномалия? Частотный диапазон, который не улавливался микрофоном? Абсурд. Его голос был обычным – низким, тёплым, но обычным. Она слышала его на записях до того, как они познакомились. Записи конференций, интервью, публичных выступлений.

Или я думала, что слышала?

Третье объяснение было самым страшным.

Маркус не существовал.

Никогда.

Все воспоминания о нём – конструкция. Ложная память, настолько детальная и убедительная, что она приняла её за реальность. Пять лет жизни, которых не было. Любовь, которая была галлюцинацией. Горе о потере того, кто никогда не существовал.

Но как? Как можно выдумать целого человека?

И ответ пришёл сам – холодный, неумолимый.

Если ты – Boltzmann Brain, твоя память – случайная конфигурация. В ней может быть что угодно – включая детальные воспоминания о людях, которых не было. Включая пять лет любви к человеку, который никогда не существовал.

Елена опустилась на пол его каюты.

Ноги не держали. Стены плыли. Мир – тот мир, который она знала – рушился вокруг неё, и она не могла его удержать.

Она не знала, сколько времени прошло.

Минуты? Часы? Понятие времени ускользало, растворялось в хаосе мыслей. Елена сидела на полу, прислонившись спиной к его кровати, и смотрела на его вещи.

Книги. Они были реальными. Она могла взять любую, открыть, прочитать слова, написанные сто лет назад. Толстой не зависел от её памяти. Достоевский существовал независимо от того, существовал ли Маркус.

Или нет?

Если она – Boltzmann Brain, то и книги – часть флуктуации. И Толстой. И Достоевский. И вся человеческая история, которую она помнила. Всё – конструкция, возникшая в её сознании за долю наносекунды.

Но это безумие, – возразила она себе. – Если всё – иллюзия, то и мысль о том, что всё – иллюзия, тоже иллюзия. Это замкнутый круг.

Маркус сказал бы: «Это регресс обоснования. Добро пожаловать в проблему, которую ты изучаешь тридцать лет.»

Маркус сказал бы.

Если бы он существовал.

Елена закрыла глаза.

Станция «Тихо-4». Последний разговор. День до декомпрессии.

Они сидели в её каюте – их каюте, потому что он давно перестал спать отдельно. За иллюминатором плыла Луна – серая, древняя, бесстрастная.

– Ты о чём-то молчишь, – сказала она.

Маркус не ответил сразу. Он смотрел на Луну, и на его лице было выражение, которое она не могла прочитать. Не грусть – что-то глубже. Что-то, что она видела только раз, когда он рассказывал об отце.

– Я думаю о том, что мы не знаем, что впереди, – сказал он наконец. – Никто из нас.

– Это философия или предчувствие?

– Ни то ни другое. – Он повернулся к ней. – Просто факт. Мы планируем, надеемся, строим – но не контролируем. Никогда не контролировали.

– Ты меня пугаешь.

– Не хочу пугать. – Он взял её руку, сжал. – Хочу, чтобы ты знала: что бы ни случилось – ты была лучшим, что случилось со мной. Ты – и эти годы – и всё, что между.

– Маркус…

– Тшш. – Он приложил палец к её губам. – Не отвечай. Просто запомни.

Она хотела спросить, что происходит. Почему он говорит так, словно прощается. Но он поцеловал её – долго, нежно, как в первый раз – и она забыла вопросы.

Утром он ушёл в технический модуль. Рутинная проверка, сказал он. Два часа максимум.

Он не вернулся.

Декомпрессия произошла в 14:23 по бортовому времени. Семнадцать секунд между первым сигналом тревоги и полной потерей давления. Его тело – если оно было – унесло в космос через пробоину.

Тела не нашли.

Елена помнила, как узнала. Помнила, как упала на колени в коридоре. Помнила крик – свой собственный – который, казалось, длился вечность.

Всё это было реальным, – сказала она себе. – Я не могла это выдумать. Боль была слишком настоящей.

Но боль не доказывала ничего. Боль была её – не его. Он мог быть иллюзией, которую она создала, а потом оплакивала потерю собственного творения.

Настоящее.

Елена встала.

Ноги всё ещё дрожали, но она заставила себя выпрямиться. Собрала планшет, положила на стол. Огляделась – последний взгляд на каюту, которая была его домом.

Книги. Одежда. Фотография. Всё на месте. Всё реальное – или кажущееся реальным.

Она подошла к двери, остановилась на пороге.

– Маркус, – сказала она вслух.

Тишина.

– Если ты был реальным… если ты где-то есть… подай знак. Любой знак. Я пойму.

Она ждала. Секунду. Две. Десять.

Ничего. Каюта оставалась каютой. Мёртвое пространство, заполненное вещами мёртвого – или никогда не существовавшего – человека.

– Ладно, – сказала она. Голос не дрожал. – Тогда так.

Она вышла, закрывая за собой дверь.

Путь до собственной каюты занял вечность.

Восемьдесят семь шагов – или больше? Она не считала. Коридор плыл перед глазами, стены наклонялись под неправильными углами. Дважды она останавливалась, чтобы не упасть. Хваталась за поручни, заставляла себя дышать.

Паническая атака, – диагностировала часть её сознания, оставшаяся рациональной. – Гипервентиляция, тахикардия, дереализация. Нужно сесть, восстановить дыхание, дать телу время.

Но она не могла остановиться. Не здесь, не сейчас. Если кто-то увидит – начнутся вопросы. Забота. Медицинский осмотр. Она не была готова отвечать.

Что ты скажешь? «Извините, но мой погибший возлюбленный, кажется, никогда не существовал. Я разговаривала сама с собой пять лет. Всё в порядке, просто небольшой онтологический кризис.»

Истерический смех поднялся в горле, но Елена подавила его. Не время. Не место.

Она добралась до своей каюты, вошла, закрыла дверь за собой.

И только тогда – позволила себе развалиться.

Она сидела на кровати, глядя на свои руки.

Руки дрожали. Мелкая, почти незаметная вибрация – признак адреналинового выброса, который начал отступать. Пальцы были её – те же шрамы, те же линии на ладонях. Реальные. Физические. Существующие.

Но что значит «существующие», если всё вокруг – иллюзия?

Она подняла глаза. Каюта была такой же, как всегда. Койка, стол, полки. Чёрная тетрадь в ящике под кроватью – второй журнал, куда она записывала аномалии. Фотография на стене – она и Маркус на смотровой площадке.

Фотография.

Елена встала, подошла к стене. Сняла рамку, повернула к свету.

Два человека. Она узнавала себя – моложе, темноволосую, смеющуюся. Рядом… рядом должен был быть он.

Но там, где он стоял на фотографии в его каюте – здесь было…

Елена моргнула.

Он был. На фотографии был мужчина – темноволосый, высокий, улыбающийся. Маркус. Несомненно.

Или мне показалось?

Она смотрела на снимок, и что-то в нём плыло, менялось, ускользало от взгляда. Как будто фотография не хотела быть увиденной целиком. Как будто её содержимое зависело от того, как долго и пристально смотреть.

Апофения, – сказала она себе. – Ты видишь паттерны, которых нет. Ты ищешь подтверждение своим страхам и находишь его повсюду.

Но уверенности не было.

Елена повесила фотографию обратно и отошла.

Она должна была что-то сделать.

Сидеть и ждать – не вариант. Паника рождала бездействие, бездействие – новую панику. Замкнутый круг, из которого нужно было вырваться.

Думай, – приказала она себе. – Ты – учёный. Действуй как учёный.

Научный метод. Наблюдение. Гипотеза. Эксперимент. Вывод.

Наблюдение: записи не содержат голоса Маркуса. Видео показывают её, разговаривающую с пустотой.

Гипотеза номер один: записи повреждены.

Гипотеза номер два: Маркус никогда не существовал.

Эксперимент: найти независимое подтверждение существования Маркуса. Что-то, что не зависит от её памяти или его личных вещей.

Документы, – подумала она. – Официальные записи. Личное дело в архиве станции. Публикации, интервью, конференции. Если он существовал – есть следы.

Елена села за терминал.

Пальцы дрожали над клавиатурой, но она заставила их двигаться.

Поиск: «Маркус Вернер».

Загрузка. Индикатор прогресса ползёт слева направо.

Результаты.

Елена смотрела на экран.

Тысячи результатов. Научные статьи, соавтором которых он был. Записи конференций, где он выступал. Упоминания в прессе. Фотографии – он на сцене, он в лаборатории, он с коллегами.

Он существовал, – подумала она с облегчением, которое было почти физическим. – Документы не лгут. Он был реальным.

Но облегчение длилось недолго.

Она открыла несколько статей – случайных, из разных лет. Его имя значилось в соавторах. Но когда она искала его фотографию в тексте, на групповых снимках исследовательских команд – его не было. Все были, кроме него.