Читать книгу Бесконечное эхо. Звук, преодолевший тишину - - Страница 3

Откровение, случившееся в тот субботний вечер, не было мимолетной детской восторженностью. Оно стало точкой отсчета, осью, вокруг которой стала вращаться вся внутренняя жизнь Арвина. Внешне он оставался послушным, несколько замкнутым мальчиком: ходил в школу, делал уроки, помогал матери накрывать на стол. Но внутри бушевала, росла и крепла вселенная звука.

Первым делом он начал слушать. По-настоящему слушать. Мир, который раньше был наполнен разрозненными шумами, обрел структуру и ритм. Стук колес трамвая по рельсам за окном стал для него барабанной дробью – «тра-та-та-та-ТАМ, тра-та-та-та-ТАМ». Гул стиральной машины в ванной превращался в мощный, монотонный басовый драйв. Ветер, завывающий в вентиляционной шахте, пел свою леденящую соло-партию. Даже ритмичный стук отцовского молотка, когда тот что-то чинил на балконе, ложился в основу будущей песни.

Он стал коллекционером звуков. На старый кассетный диктофон «Электроника», подаренный ему когда-то дедом для записи птичьих голосов, он теперь записывал всё: лай соседской собаки, скрип калитки, перебранку воробьев на подоконнике. Потом, закрывшись в комнате, он прокручивал пленку, выискивая в этом хаосе скрытую мелодию, ритмический рисунок.

Но этого было мало. Ему нужен был инструмент. Его инструмент. Родители, помня его заявление, отнеслись к увлечению сына с подозрительной снисходительностью. Гитара? В их доме? «Сначала закончишь четверть без троек, потом посмотрим», – сказал отец, думая, что это надолго отобьет охоту. Арвин закончил четверть с одной пятеркой по пению и сплошными четверками. Родители переглянулись. Пришлось выполнять обещание.

Гитара, которую они принесли домой в длинном черном чехле, была не черным угловатым монстром с экрана. Это была классическая, акустическая гитара «Урал» с широким грифом и нейлоновыми струнами. Она пахла лаком и древесной пылью. Для Ленара и Силмы она была символом культурного, безопасного досуга – можно будет выучить «В траве сидел кузнечик» и пару дворовых романсов.

Арвин прикоснулся к струнам. Звук был тихим, бархатистым, абсолютно непохожим на тот электрический удар грома. Но это были струны. Они отзывались на прикосновение. Сердце его заколотилось. Отец показал, как зажимать самый простой аккорд «Ля-минор». Пальцы не слушались, струны жалили подушечки, издавая глухой дребезжащий звук. «Практикуйся», – бросил Ленар и ушел, довольный, что интерес сына нашел «цивилизованное» русло.

Арвин практиковался. Каждый день, по часу, пока пальцы не наливались болью, а на кончиках не появлялись красные полосы. Он заучивал аккорды из самоучителя, купленного родителями. «До-мажор», «Соль-мажор», «Ми-минор». Но его душа тосковала по другому. Эти плавные, «правильные» последовательности не вызывали в нем того трепета. Он искал хрип, надрыв, напряжение.

Однажды, случайно ослабив струну «Ми» и неумело дернув её, он услышал нечто иное – низкий, скрипучий, некрасивый, но живой звук. Это было откровение. Он начал экспериментировать: зажимал аккорды не так, как в книжке, проводил медиатором (обломком пластиковой линейки) по струнам у самого грифа, где звук был глухим и злым. Он сочетал несочетаемые, на взгляд учебника, аккорды, ища диссонанс, который отзывался бы в его собственном диссонансе с окружающим миром.

Родители, слыша доносящиеся из-за двери не мелодичные переборы, а какие-то хаотичные удары и скрежет, только качали головами. «Без слуха», – констатировал отец. «Пусть поиграет, наиграется», – вздыхала мать.

Но Арвин не «наигрывался». Он строил мост. От той тихой комнаты – к ревущей сцене. И этот мост нужно было возводить в абсолютном одиночестве. Школа не стала отдушиной. Уроки музыки, где учительница, Марта Игнатьевна, заставляла петь хором «Во поле береза стояла» и ставила «пять» тем, у кого был чистый, высокий голос, были для него пыткой. Его голос ломался, срывался, он не попадал в общий строй. Девочки хихикали, мальчики дразнили «сиплым». Марта Игнатьевна с жалостью говорила: «Тебе, Арвин, лучше на математике сосредоточиться».

Он и сосредотачивался. На математике, на физике. Но не так, как хотел бы отец. Его интересовали не сухие формулы, а физика звука. Почему струна издает такой звук? Как работает усилитель? Что такое резонанс? Он выискал в библиотеке потрепанную книгу «Занимательная акустика» и глотал её, сидя на последней парте, пока весь класс решал уравнения. Он узнал про частоту, децибелы, гармоники. Музыка из чисто эмоциональной категории начала переходить в категорию практическую, почти инженерную. Это давало ему ощущение контроля над мечтой.

Его спасительным кругом стал заброшенный чердак их пятиэтажки. Доступ туда был формально закрыт, но старый замок давно сломался. Это место, пропахшее пылью, старыми газетами и тайной, стало его святилищем. Туда он таскал свою гитару «Урал», диктофон и тетрадку в черной клеенчатой обложке.

Тетрадка стала самым сокровенным. В ней не было домашних заданий. В ней рождался его мир. На первой странице было выведено корявым детским почерком: «Песни, которые никто не услышит». Пока что это были не песни, а обрывки. Строчки, пришедшие в голову на скучном уроке: «В тишине рождается гром / В темноте пробивается свет». Аккордовые последовательности, которые он придумывал, записывая их не нотами (ноты он учил с отвращением, как шифр врага), а своими условными значками: кружок – мажорный, квадрат – минорный, стрелка – диссонанс.

Однажды, сидя на чердаке среди старых чемоданов и сломанных стульев, он написал первую законченную вещь. Он назвал её «Песня Ржавой Воды». Её вдохновил звук капающей воды из трубы в углу чердака. «Кап-кап-кап» – это был ритм. Гул ветра в слуховом окне – бас. А его гитара выводила простую, но тоскливую мелодию, которая должна была звучать так, будто её играют на расстроенном инструменте в пустом подъезде. Слова были о чем-то забытом, ненужном, что все еще помнит, как быть нужным. Он спел её тихо, в полголоса, и эхо на чердаке вернуло его голос к нему, усиленным и чужим. Это был волшебный момент. Он создал нечто целое. Пусть несовершенное, сырое, но свое.

Шло время. Гитара «Урал» была освоена вдоль и поперек. Он научился выжимать из неё звуки, о которых ее создатели и не подозревали: бил по деке, как по барабану, водил медиатором по струнам за нижним порожком, извлекая промышленный шум, зажимал между струн карандаш, добиваясь эффекта дисторшна. Но пределы инструмента стали тесны. Ему нужен был звук. Настоящий, громкий, электрический.

На тринадцатилетие он попросил у родителей электрогитару. Разговор был коротким и тягостным.

– Это что за дикость? – нахмурился Ленар за ужином. – У тебя есть хорошая гитара.

– Она не та, – упрямо сказал Арвин, ворочая вилкой в тарелке.

– А какая «та»? – в голосе матери звучала тревога. Электрогитара ассоциировалась у нее с чем-то откровенно маргинальным, порочным.

– Чтобы играть рок, – выпалил Арвин, не поднимая глаз.

Наступила тягучая пауза.

– Вот и дождались, – с горькой иронией произнес отец, откладывая нож. – Рок. Арвин, ты должен понять. Музыка – это прекрасно. Но рок-музыка… Это несерьезно. Это удел неудачников и бунтарей. Ты хочешь стать неудачником?

– Я хочу играть такую музыку, которую чувствую, – тихо, но твердо ответил Арвин. Это была первая в его жизни попытка открытого противостояния.

– Чувствовать можно и Шопена, – отрезала Силма. – Мы купим тебе сборник нот. Или запишем в музыкальную школу, к хорошему педагогу.

– Мне не нужен педагог! Мне нужна электрогитара и усилитель!

Слово «усилитель» прозвучало как последний аргумент сумасшедшего. Родители переглянулись. В их глазах читалось одно: увлечение зашло слишком далеко, его нужно обрубить на корню.

– Никаких электрогитар, – окончательно заявил Ленар. – Это обсуждению не подлежит. Ты займешься чем-то полезным. Я договорился, ты будешь ходить в кружок радиотехники по субботам. Разбираешься в звуке? Вот и разберись, как паяльником пользоваться. Это пригодится.

Арвин почувствовал, как комок горькой обиды подкатывает к горлу. Он не заплакал. Он просто встал из-за стола, молча убрал свою тарелку в раковину и ушел в комнату. Дверь он закрыл не хлопнув, а очень тихо, что было страшнее любого скандала.

Кружок радиотехники при Доме пионеров стал для него и каторгой, и новым откровением. Старенький преподаватель, дядя Женя, с вечно запачканным припоем халатом, оказался гением-самоучкой. Он мог за час собрать из груды хлама работающий приемник. Арвин, скрипя сердцем, начал посещать занятия. И очень скоро его ненависть к вынужденному посещению сменилась жадным интересом. Дядя Женя, увидев, что мальчишка схватывает на лету, стал давать ему особые задания: собрать простой предусилитель, понять схему фильтра низких частот.

– Тебе для чего, парень? – как-то спросил он, наблюдая, как Арвин аккуратно паяет конденсаторы.

– Для гитары, – не глядя, ответил Арвин.

Дядя Женя хмыкнул, но ничего не сказал. А через неделю принес ему потрепанный журнал «Радио» за 1978 год с схемой самодельного гитарного «овердрайва» – устройства, которое искажает звук. «Вот, изучай. Только родителей не расстраивай, а то меня попекут».

Это был ключ. Арвин понял: если нельзя купить готовое, можно сделать самому. Его мечта перешла из категории «получить» в категорию «создать». Следующие полгода стали временем тихой, методичной работы. Он копил деньги из завтраков, выискивал на блошином рынке детали: старые транзисторы, резисторы, корпуса от сломанной аппаратуры. В кружке, под благосклонным взглядом дяди Жени, он мастерил свою первую педаль эффектов. Он назвал её «Ржавый дракон» – по рисунку, который нацарапал на корпусе паяльником. Это была печатная плата, пахнущая канифолью и надеждой.

Параллельно он вел охоту за главным трофеем – электрогитарой. Купить новую было немыслимо. Но он узнал, что в соседнем гаражном кооперативе у одного алкаша-слесаря валяется «какая-то палка со струнами». За два месяца экономии на всем и продажи своей коллекции марок (что было самым болезненным расставанием) он скопил сумму, за которую слесарь, пожимая плечами, отдал ему сломанный, покрытый слоем мазута и пыли инструмент.

Это была гитара неизвестного происхождения, грубая самоделка 80-х, похожая на пародию на «Fender Stratocaster». Гриф был кривой, лады стерты, звукосниматели грязно мычали. Но это была электрогитара. Арвин, как археолог, очищающий артефакт, потратил недели на её восстановление. Он выпрямлял гриф с помощью болта и гаек, шкурил и лакировал корпус, чистил контакты. Усилителя у него не было, но он собрал простейший предусилитель на одном транзисторе и подключал гитару к старому магнитофону «Весна» через самодельный вход. Звук был ужасен, полон шумов и помех. Но когда он впервые подключил между гитарой и магнитофоном своего «Ржавого дракона» и ударил по струнам…

Это был не чистый звук телевизионного концерта. Это был хриплый, сиплый, скрежещущий вопль. Звук борьбы, звук преодоления. Звук, родившийся из запретов, экономии на булочках, запаха пайки и мазута. Это был его звук. Арвин сидел на чердаке в полной темноте, лишь слабо мерцал светодиод на педали, и снова и снова извлекал из инструмента этот рычащий, живой аккорд. В этот момент он перестал быть мальчиком, мечтающим о славе. Он стал инженером своей мечты, алхимиком, превращающим свинец ограничений в золото собственного голоса.

Он написал под этот звук новую песню. «Гимн ржавых контактов». В ней не было ни слова о любви или тоске. Это был техницистский, почти манифестирующий текст о токе, бегущем по проводам, о сопротивлении, которое нужно преодолеть, о чистом сигнале, пробивающемся сквозь шумы. Он пел её своим ломающимся голосом, и этот голос, наложенный на скрежет самодельной гитары, звучал до жути убедительно.

Родители, конечно, ничего не знали. Они видели сына, увлеченного «полезным» радиоделом, и были спокойны. «Пронесло», – думали они. Они не слышали вопля «Ржавого дракона» на чердаке. Не видели тетради, где рядом со схемами фильтров роились строчки новых песен: «Бетонные сны», «Пульс под асфальтом», «Дифирамб неисправной розетке».

Однажды, возвращаясь из кружка, Арвин услышал из открытого окна подвала музыку. Не радио, а живую. Там кто-то играл на барабанах. Нервно, сбивчиво, но с невероятной энергией. Это был не джаз и не марш. Это был рваный, яростный ритм, который бился в такт с его собственным сердцем. Он замер, прислушался. Барабаны умолкли, послышалось ругательство. Арвин, не раздумывая, спустился по темным ступеням в подвал.

За дверью, откуда доносился звук, он увидел долговязого, веснушчатого парня лет пятнадцати, который сидел за потрепанной установкой, с досадой разглядывая слетевшую пластину хай-хэта.

– Эй, – хрипло сказал Арвин. Парень вздрогнул и поднял на него взгляд. – Это ты… это круто.

– Барабанная перепонка лопнет, вот что круто, – пробурчал парень, но в его глазах мелькнул интерес. – А тебе чего?

– Я… я играю. На гитаре.

– На какой? На классике? – парень скривился.

– На электрогитаре. Самодельной.

Взгляд барабанщика изменился. Из подозрительного стал оценивающим. Он представился: Элиан. Он тоже жил в этом доме, тремя этажами выше. Его родители тоже считали увлечение «блажью» и грезили о карьере сына в экономическом вузе. Подвал был его крепостью, купленной ценой бесконечных скандалов.

Так, в сыром, пропахшем грибком и маслом подвале, среди старой мебели и банок с краской, родился первый в жизни Арвина союз. Они не говорили много. Они играли. Арвин притащил свою уродливую гитару и «Ржавого дракона». Подключились к старому ламповому приемнику Элиана, выкрутив громкость на максимум. Первая же их совместная «проба» была какофонией. Элиан заводил бешеные ритмы, Арвин пытался их подхватить, его гитара визжала и хрипела. Они спотыкались, сбивались, останавливались. Но сквозь этот хаос пробивалось нечто важное – ритмическая связь. Они начали чувствовать друг друга.

Через неделю у них родился первый общий рифф. Простой, из трех нот, но невероятно цепкий, навязчивый. Элиан подхватил его дробью на малом барабане и тарелке крэш. Они играли этот двухминутный кусок снова и снова, доводя себя до экстаза. Это был их первый общий язык, первый кирпич в фундаменте.

Арвин принес в подвал свою тетрадь. Они попробовали сыграть «Гимн ржавых контактов». Элиан интуитивно нашел к нему ритм – не прямой, а с подхлестами и синкопами. Песня заиграла новыми красками, обрела скелет и мускулы.

Однажды, когда они, разгоряченные игрой, пили воду из-под крана в углу подвала, Элиан сказал:

– Нам нужен бас. И вокал. Твой вокал… он, конечно, никуда не годится, но в нем есть… искра.

Арвин покраснел. Он знал, что поет плохо. Но слово «искра» задело что-то внутри.

– А баса нет, – констатировал он.

– Найдем, – уверенно сказал Элиан. – Если нашелся я, найдется и басист.

И они начали искать. Неосознанно, но уже целенаправленно. Арвин стал замечать в школе парня из параллельного класса, Торрина, который на переменах не гонял в футбол, а сидел в углу спортзала, натужно наигрывая на воздушной гитаре что-то сложное, прикрыв глаза. Он выглядел абсолютно отрешенным от реальности. Однажды Арвин подошел к нему и, не говоря ни слова, положил перед ним на лавку свой блокнот с аккордами к «Пульсу под асфальтом». Торрин открыл глаза, удивленно посмотрел на листок, потом на Арвина.

– Это что?

– Музыка, – коротко сказал Арвин. – Ищем басиста.

Торрин долго молча разглядывал схему, его пальцы сами по себе двигались в воздухе, будто зажимая несуществующие лады.

– У меня нет бас-гитары, – наконец выдохнул он.

– Зато есть слух, – парировал Арвин. – А инструмент… мы что-нибудь придумаем.

Так, по крупицам, в противостоянии с целым миром, который считал их мечты блажью, по кирпичику, складывалось их убежище. Подвал, пахнущий сыростью и свободой. Гитара, склеенная из обломков мечты. Барабаны, отбивающие ритм непонятого поколения. И тетрадь в черной обложке, где песни «которые никто не услышит» потихоньку превращались в песни, которые однажды услышат все.

Глава заканчивалась не громким аккордом, а тихим, но твердым гулом настройки. Они еще не были группой. Они были тайным обществом, сектой звука, готовившей свой тихий переворот. И главное оружие – упрямство и вера в то, что их ржавый, хриплый, неправильный голос имеет право на существование.