Читать книгу Ветер, свет и двадцатилетний я. Сборник послевоенной прозы - - Страница 4

Я был отчислен, оставался на второй год и окончил среднюю школу в двадцать лет. Когда мне было восемнадцать, умер отец, и выяснилось, что остались одни долги, мы стали жить в доходном доме. По мнению окружающих, такому нелюбителю учебы, как я, нечего было поступать в университет, и хотя, конечно, прямого запрета не поступать в университет не было, но раз уж это звучало вполне себе разумно, решил пойти работать. Я стал замещающим учителем в начальной школе.

Я от природы был своеволен и по характеру не мог подчиняться приказам. Еще с детского сада я научился прогуливать, а в средней школе пропускал половину учебных дней. Я оставлял учебники в школьной парте и ходил в школу с пустыми руками, чтобы отдыхать – но не чтобы смотреть кино или что-то подобное. В средней школе на родине я просто валялся на песчаных дюнах у моря в сосновом лесу, тупо глядя на море и небо, и не то чтобы читал романы или что-то еще. Я занимался совершенно бесполезными вещами – это была моя роковая судьба. Выгнанный из сельской средней школы, я поступил в токийскую школу, куда собирались трудные подростки, и там тоже был первым по прогулам, но и там редко ходил в кино, а обычно валялся на лужайке размером в один тан (≈ 0,1 га) среди рощи, в глубине кладбища Дзосигая, за обычным кладбищем, которое называлось «кладбищем заключенных». Я всегда там валялся, и мои товарищи по прогулам приходили искать меня именно туда. Один мой одноклассник, известный в то время боксер по имени С., пропуская занятия, приходил с боксерскими перчатками, и мы практиковались в боксе на той лужайке, но у меня с тех пор был слабый желудок, и если он расстраивался, я сразу же выбывал из строя, так что боксом я не занимался. В тени деревьев на той лужайке была сырость и водилось много змей, и боксер ловил их и говорил, что продаст, а когда я как-то пришел к нему в гости, то увидел, что он держит змею в выдвижном ящике стола. Однажды на кладбище заключенных боксер нашел змею, прыгнул на нее, схватил за хвост и поднял. Как только он сделал это, то понял, что это гадюка, и вдруг, охваченный ужасом, с безумной серьезностью начал крутить её вокруг себя – минут пять, не издав ни звука. Потом он швырнул змею на землю и стал сдавливать ей голову, приговаривая: «Не до шуток, если гадюка укусит и я помру на кладбище заключенных – это же не смешно», – и я до сих пор почему-то ясно помню, как этот парень усердно давил ей голову.

Я по его просьбе делал для него переводы. Этот парень еще со средней школы писал статьи о боксе для разных журналов, а мне заказал перевод боксерского романа для «Нового юноши». Это был «Искусство завоевания человеческих сердец» – я его и перевел. Гонорар был три иены за страницу, и он сказал, что отдаст мне половину, но потом юлил и не дал мне ни сена. Даже когда я впоследствии начал писать и получать гонорары, в первоклассных журналах платили по две иены или максимум две иены пятьдесят сен, а три иены за страницу я получил лет через пятнадцать писательской жизни. Заработок от качественной чистой литературы далеко не дотягивает до переводов дрянных статей школьника.

После поступления в ту школу для трудных подростков я смутно тосковал по религии. Возможно, я от природы не способен подчиняться чужим приказам, потому что во мне сильно стремление отдавать приказы себе самому и подчиняться только им. Однако тоска была очень смутной, и я чувствовал что-то вроде ностальгии по суровости искания истинного пути.

Вообще, странно, чтобы трудный подросток, не способный подчиняться школьной дисциплине, вдруг стал замещающим учителем в начальной школе, однако в чувствительном юном возрасте тоже есть свои мечты и устремления, и, во-первых, я тогда был более взрослым, чем сейчас. Сейчас я стал человеком, который даже обычные приветствия толком произнести не может, но тогда у меня было чувство меры, воспитанность, и я с важностью разговаривал с родителями, как настоящий педагог.

Сейчас в Ниигате живет адвокат по имени Бан Дзюн, а в те времена он писал для «Кайдзо» и тому подобных изданий, был мечтателем, построил в глубине гор Омэ хижину и жил там с женой первобытной жизнью. Позже я тоже какое-то время снимал ту хижину, но они ели летяг, которых сбивали из лука, и когда я обитал там, в хижину заползали змеи, что было проблемой. Этот самый господин Бан, когда я стал учителем, научил меня вот чему: «Когда разговариваешь с человеком, начинай говорить тихим голосом», – сказал он. Сделай так, чтобы собеседник насторожился: «А? Что?» – и сначала как бы завлеки его. Вот что он сказал.

В районе моей школы жил его друг, японский художник по имени Фудзита, странный человек, урод с тремя пальцами на каждой руке, рисовавший только сомов. Поскольку у него был своеобразный подход, господин Бан дал мне рекомендательное письмо и сказал навестить его, что я и сделал. Я заявил: «Сегодня я только лишь зашел поздороваться, как-нибудь в другой раз зайду», – а он: «Нет, не говорите так, у меня есть ситро, обязательно заходите». Он так настаивал, что я согласился, а когда вошел, он позвал жену и крикнул: «Эй, купи ситро», – и это меня озадачило.

Местом моей работы было местечко Симокитадзава в Сэтагая, который в то время относился к уезду Эбара и был частью равнины Мусасино. После того как я бросил преподавание, там проложили железную дорогу Одакю, и место развилось, а тогда там были одни бамбуковые рощи. Главное здание школы было рядом с зданием муниципалитета города Сэтагая, а я работал в его филиале, где было всего-то три класса. Перед школой был знаменитый храм Авасима-сама (возможно, там делали прижигания), рядом со школой была одна лавка, где продавали школьные принадлежности, хлеб и леденцы, а вокруг простирались лишь бескрайние поля, и, конечно, тогда автобусов не было. Сейчас, кажется, где-то там живет Иноуэ Юитиро, но всё так изменилось, что уже и не разобраться. Тогда поблизости от школы не было даже ферм, это была просто бескрайняя равнина Мусаси, с одной стороны тянулись холмы, поросшие бамбуковыми рощами и пшеничными полями, был и первобытный лес. Этот первобытный лес называли чем-то вроде парка «Маморияма», но это был не парк, а просто первобытный лес, куда я часто водил детей играть.

Я вел пятый класс, это был старший класс филиала, около семидесяти мальчиков и девочек вместе, и, думаю, возможно, туда сгружали тех, с кем не справлялись в главной школе. Из семидесяти человек около двадцати детей могли, в общем, написать свое имя катаканой и больше ничего, даже «здравствуйте» написать не могли. Двадцать человек! Эти сорвиголовы в классе только дрались, и когда мимо проходили солдаты, распевая военные песни, некоторые во время урока выпрыгивали из окна посмотреть. Эти дети были буйными и ненормальными. Дети торговца моллюсками асари, но когда из-за эпидемии холеры асари перестали покупать, они сказали: «Наших асари съела холера», – съели асари, и вся семья заболела холерой, а ребенок по дороге в школу изрыгал белую жидкость, как рисовый отвар. Впрочем, все, кажется, выжили.

По-настоящему милые дети есть и среди плохих. Все дети милые, но по-настоящему прекрасная душа бывает у плохих детей, в них есть теплое чувство и тоска. Таким сорванцам не нужно насильно вдалбливать головоломную учебу, лучше воспитывать в них характер, позволяющий им крепко жить, опираясь на это теплое сердце и чувство тоски. Я придерживался такой позиции и не обращал внимания на то, что они не умеют писать даже слоговой азбукой. У одного ребенка, сына торговца молоком по фамилии Танака, который сам утром и вечером доил коров и развозил молоко по округе, был, говорят, повторный год, и этот мальчуган был на год старше других детей. Он был сильным и обижал одноклассников, и когда я прибыл, заведующий филиалом особенно предупредил меня насчет этого ребенка, но на самом деле это был очень хороший мальчик. Я попросил показать, как он доит, и пришел к ним поиграть, и тот выскочил, прыгая от радости. Он, бывало, и обижал людей, но когда дело доходило до чистки канав или переноски вещей, тяжелой работы, то сам брался за нее и молча, один, всё делал. «Учитель, я не умею писать, не ругайте меня. Зато я любую тяжелую работу», – сказал он мне как-то. Почему такого милого ребенка называют отпетым? Во-первых, неумение писать – вовсе не повод для порицания. Главное – вопрос души. Оставлять на второй год – это вообще за гранью.

С девочками было трудно. К пятому классу они уже почти женщины, и двое из них, казалось, были женщинами даже физиологически.

Сначала я жил в единственном в округе пансионе, но комнат там было немного, и мы обитали вместе. Там поблизости была школа с практикой для колонистов за рубежом, и я жил вместе со студентами – выходцами из глухих деревенских семей северо-востока. Один из них был странным парнем и не ел горячий рис. Говорил, что с детства работал в поле и вырос на холодном рисе, поэтому никак не может заставить себя есть горячий, и ел его, хорошо остудив. Однако у хозяев пансиона была дочь лет двадцати четырех-пяти, здоровенная баба, этак килограммов восемьдесят, и она безумно влюбилась в меня, приходила ко мне в комнату и уже совсем была вне себя, возбуждена, говорила, запинаясь, черты её лица искажались, уголки глаз таяли, тело ёрзало, она совсем не могла успокоиться, то болтала, то молчала, то хихикала, – я был совершенно ошарашен этим внезапным натиском. И она сама варила для меня рис и приносила его всегда горячим, так что мой сосед, «сэнсэй кошачьего языка», горевал о своей судьбе. Пожилые хозяева, казалось, тоже не знали, что делать с безумной страстью этой девушки и были в отчаянии, но я был в еще большем затруднении и через дней двадцать переехал. Я сказал, что с соседом не могу заниматься, и когда сообщил старикам о своем решении сменить место жительства, их облегчение было неожиданно велико, а благодарность ко мне была совершенно не такой, как я предполагал. Поэтому, говорят, эти старики с тех пор всегда восхваляли меня и на все лады расхваливали, чего я никак не ожидал, но одна из их дочерей была ученицей в моем классе, и она была самой развитой не по годам. То, что родители хвалят меня, было ей неприятно, и она в лицо мне говорила: «Папа и мама очень хвалят учителя, это странно. Сэнсэй ведь не такой уж хороший». Этим девочкам было неприятно и досадно, что я балую мальчишек-хулиганов. Глубину женской ревности я тогда впервые увидел, и это было для меня неожиданностью, и с этой проблемой я изрядно помучился.