Читать книгу Проект «Онейрос». Шепот за гранью - - Страница 6

Звук тревоги был негромким, настойчивым, как писк комара в темноте. Но для Элиаса он прозвучал громче сирены. Он выронил тетрадь Мориарти, и та шлепнулась на пол, раскрывшись на странице с диаграммой, изображавшей концентрические круги с подписью «Эффект распространения коррупции данных». Схематичный человечек в центре был помечен словом «Точка вторжения».

Он бросился к консоли мониторинга. Данные по Эмили плыли на экране, и они были невозможными. ЭЭГ показывала почти прямую линию, характерную для глубокого, бессновидческого медленного сна (NREM-фазы 3). Но одновременно датчики движения глаз фиксировали быстрые, хаотичные саккады, как в фазе REM. Сердечный ритм был ровным и замедленным, как у спящего, но кожно-гальваническая реакция (показатель эмоционального возбуждения) зашкаливала. Это было все равно что увидеть человека, который одновременно крепко спит и бежит стометровку. Физиологический парадокс.

Аня, еще не ушедшая домой, влетела в зал, на ходу натягивая халат.

– Что случилось? Эмили? – ее взгляд упал на экран. – Это… что с ней? Сбой датчиков?

– Все датчики в норме, – сквозь зубы проговорил Элиас, запуская диагностику. – Это она. Ее мозг. Он… Он функционирует в противофазе. Сознание отключено, подсознание перегружено.

– Мы должны разбудить ее, – решительно сказала Аня и потянулась к кнопке аварийного сигнала.

– Нет! – рука Элиаса перехватила ее запястье. Сила его хватки заставила Аню вздрогнуть. – Посмотри на это! Мы никогда не видели такого состояния. Это может быть… реакцией на вторжение. На то, что мы направили Дэвида на Наблюдателя. Может, система дает сбой не только в снах. Если мы резко прервем процесс, мы можем навредить ей на физиологическом уровне. Может случиться разрыв.

Он отпустил ее руку, увидев шок в ее глазах.

– Извини. Но мы должны понять, что происходит. Мы не можем действовать вслепую. Мы вызвали врача?

– Вызвала, – кивнула Аня, потирая запястье. – И Риккена.

– Отлично, – мрачно проворчал Элиас. – Теперь нам точно оторвут головы.

Он бросил взгляд на тетрадь, лежащую на полу. Слово «коррупция данных» жгло его взгляд. Он поднял ее, сунул в ящик стола, как улику.

Через десять минут в лаборатории было полно людей. Прибыл дежурный врач «Кроноса», пожилой, невозмутимый доктор Шоу. Примчался Риккен, на этот раз без кофе, с лицом, из которого ушли все краски, кроме серой злости. Он молча наблюдал, как Шоу и две медсестры входили в камеру Эмили.

Элиас и Аня следили за происходящим через стекло с односторонней видимостью и по мониторам. Эмили лежала на кровати, внешне абсолютно спокойная. Ее лицо было расслабленным, дыхание ровным. Но когда врач осторожно приподнял ей веко, чтобы посмотреть реакцию зрачков, Аня ахнула. Зрачок не сузился от света фонарика. Он оставался широким, темным, и в его глубине, как показалось Элиасу, на долю секунды отразилось нечто, не являющееся потолком камеры – мелькнул абстрактный узор из светящихся линий, тут же погасший.

– Не соответствует нормальным рефлексам, – сухо констатировал Шоу, выходя из камеры. – Неврологическая картина нетипична. Напоминает состояние глубокого кататонического ступора или… сложного парциального эпилептического статуса без моторных проявлений. Нужна срочная госпитализация, МРТ, ЭЭГ в клинических условиях.

Риккен обернулся к Элиасу. Его глаза были узкими щелочками.

– Что вы сделали?

– Мы проводили стандартный сеанс записи, – начал было Элиас, но Риккен отрезал:

– Не ври мне. Система логирования показывает обращение к зашифрованному массиву данных за два часа до инцидента. К данным «Эхо». Что вы с ней делали? Направляли ее в одну из ваших «аномальных зон»?

Элиас понял, что отрицать бесполезно. Риккен был слишком напуган, чтобы не проверить всё.

– Нет. С Эмили мы не проводили активных экспериментов. Она была в контрольной группе. Но… она уже дважды видела одну и ту же «аномальную зону» спонтанно. Возможно, существует кумулятивный эффект. Возможно, само повторное посещение делает… точку доступа нестабильной.

Риккен смотрел на него, словно впервые видел.

– Вы понимаете, что вы натворили? Вы своими играми вскрыли черный ящик психики, и теперь у меня на руках девушка в необъяснимой коме! Это конец, Торн. Конец проекту. Конец вашей карьере. Полиция, следствие, суды…

– Если мы отдадим ее в обычную больницу, они ничего не найдут и ничем не помогут, – спокойно, к собственному удивлению, сказала Аня. Все взгляды переключились на нее. – Посмотрите на данные. Это не эпилепсия, не психоз. Это нечто, связанное именно с архитектурой сна. Мы – единственные, у кого есть хоть какие-то данные для понимания. Нам нужно время. Чтобы помочь ей.

– Чтобы продолжить свои опыты! – взорвался Риккен.

– Чтобы спасти ее! – парировала Аня. – Доктор Шоу может наблюдать за ее состоянием здесь, у нас есть все необходимое оборудование для поддержания жизненных функций. Но если вы отправите ее «наружу», вы похороните и ее, и все шансы понять, что это такое. Навсегда.

Риккен заколебался. В его глазах шла борьба: страх перед катастрофой, ответственностью и… интерес. Глубокий, неправильный, научный интерес. Он тоже был ученым, пусть и в позолоте менеджера. И то, что происходило с Эмили, было вызовом всему, что он знал.

– Двадцать четыре часа, – хрипло сказал он. – Доктор Шоу остается здесь, полный контроль. Вы, – он ткнул пальцем в Элиаса и Аню, – предоставляете мне ВСЕ данные. Все. И вы пытаетесь понять, что случилось и как это обратить вспять. Если через судцать четыре часа улучшений нет или состояние ухудшится – скорая, больница, полиция. И я лично передам все ваши «исследования» в этическую комиссию. Вам будет запрещено подходить к любому научному оборудованию ближе чем на километр до конца дней. Ясно?

Это была капитуляция, прикрытая ультиматумом. Элиас кивнул.

– Ясно.

Когда Риккен и доктор Шоу удалились в соседний кабинет, чтобы организовать круглосуточное дежурство, Элиас и Аня остались наедине с мерцающими экранами и спящей, или чем-то иным, Эмили.

– Что будем делать? – спросила Аня. В ее голосе не было паники, только усталая решимость.

– Изучать. Со всех сторон.

Он достал тетрадь Мориарти. Теперь скрывать ее не было смысла. Они вдвоем погрузились в чтение, проглатывая безумные, гениальные строчки. «Гипотеза мира-интерфейса» излагалась с пугающей логикой. Мориарти и его группа в 70-х, работая над ранними нейроинтерфейсами, случайно зафиксировали «фантомные паттерны» в мозгах испытуемых – те самые стабильные образы. Они пришли к выводу, что мозг – не генератор сознания, а приемник-передатчик, «терминал», работающий в специфической симуляции – Физической Реальности. Сон, особенно REM-фаза, это состояние, когда «ширина канала» сознания сужается, позволяя улавливать «фоновое излучение» исходного кода симуляции – обрывки логики, служебные протоколы, «шлейфы» других реальностей или иных уровней программы. «Наблюдатели» (Мориарти называл их «Хранители Порога») – это автоматические процессы, поддерживающие целостность границ между симуляцией и ее основой. Их задача – не допустить, чтобы сознание «терминала» осознало иллюзорность интерфейса или получило доступ к служебным функциям.

– «Прямое взаимодействие с Хранителем или многократное посещение стабильного шлейфа без санкции системы ведет к флуктуациям в области точки доступа, – читала вслух Аня. – Начинается процесс коррупции данных: несоответствия, аномалии в работе интерфейса вокруг терминала. В пределе – отказ терминала (смерть тела) с последующей перезагрузкой сознания-оператора в новый цикл (реинкарнация?)».

– «Санкция системы», – пробормотал Элиас. – Значит, есть правила. Протоколы доступа. А мы вломились, как слоны в посудную лавку.

– А Эмили… что с ней? Отказ терминала?

– Не совсем, – Элиас подошел к экрану с ее показателями. – Смотри. Тело работает. Мозг… мозг не поврежден. Он в ином режиме. Как будто ее сознание… не здесь. Оно застряло. Не в симуляции, и не полностью в основе. В «шлейфе». В той самой улочке.

Он посмотрел на записи ее предыдущих снов. На третий, который начался сегодня. Он был коротким, обрывочным. Все та же площадь. Но Наблюдателя в переулке не было. Вместо него, в центре площади, у фонтана, стояла сама Эмили. Или ее сновидческий аватар. Она стояла неподвижно, уставившись в сухой бассейн фонтана. А вокруг, по периметру площади, в каждой тени, в каждом дверном проеме, стояли темные, безликие силуэты. Десятки Наблюдателей. Они смотрели на нее. И в этот момент запись прервалась, перейдя в состояние «нулевой точки».

– Ее окружили, – прошептала Аня. – Они не выгнали ее. Они ее… изолировали. Заморозили.

Элиас кивнул, чувствуя, как в голове складывается страшная картина.

– Она стала аномалией внутри аномалии. Чужеродным объектом в стабильном шлейфе. И система перевела ее в карантин. Ее сознание заперто в этой локации. А тело… тело здесь, без пилота.

– Как мы можем вытащить ее?

– Нужно войти в тот же шлейф. Установить связь. И… попросить систему ее отпустить. Следовать протоколу, а не ломать его.

– Это безумие.

– У нас есть двадцать четыре часа.

Их план был отчаянным. Они не могли снова использовать Эмили – ее терминал был заблокирован. Они не могли использовать Дэвида – Риккен бы никогда не разрешил, да и это было бы неэтично после предыдущего инцидента. Оставался один вариант. Самый опасный.

– Я сделаю это, – сказал Элиас.

– Ты с ума сошел! Ты руководитель проекта! Если с тобой что-то случится…

– Я лучше всех знаю протоколы. И я… у меня есть мотив, – он посмотрел на спящее лицо Эмили за стеклом. Он видел в нем отражение другого лица, молодого, навсегда оставшегося молодым. Он не мог допустить еще одной смерти, в которой был бы виноват. – Мы используем мой мозг как ключ. Мы загрузим меня в «Улочку-1», используя паттерн Дэвида как основу, но без агрессивной конфронтации. Я попробую… установить контакт.

Аня сопротивлялась, но альтернативы не было. Риск был колоссальным. Они нарушали все мыслимые правила. Но Эмили умирала – не физически, но как личность. Ее сознание могло остаться в ловушке навсегда.

Подготовка заняла несколько часов. Элиас лег в камеру рядом с Эмили. Аня настроила аппаратуру, внедрив в аудиостимуляцию новый элемент – паттерн, составленный из данных Эмили. Идея была не в том, чтобы привлечь внимание Наблюдателей, а в том, чтобы «пахнуть» как Эмили, быть узнанным системой как связанный объект.

– Готов? – спросила Аня через интерком. Ее голос дрожал.

– Включай.

Звуки полились в его наушники. Элиас чувствовал, как сознание отключается, уступая место нарастающему потоку образов. Это было не похоже на обычное засыпание. Это было похоже на целенаправленное падение в заранее известную точку.

И он упал. Не в сон. В реальность.

Он стоял на той самой брусчатке. Воздух был холодным, влажным, пахнущим пылью и старым камнем. Он не просто видел улочку – он чувствовал ее. Твердость камня под ногами (хотя физически он лежал на кровати), шероховатость стены, когда он машинально провел по ней ладонью. Детализация была абсолютной, гиперреалистичной. Ни один обычный сон не был таким… цельным.

Он пошел вверх, к площади. Его шаги гулко отдавались в тишине. Он вышел к фонтану. Площадь была пуста. Ни Эмили, ни Наблюдателей. Только ветер шелестел где-то вверху, меж черепичных крыш.

– Эмили? – тихо позвал он. Его голос звучал неестественно громко в этой мертвой тишине.

Ни ответа.

Он подошел к краю фонтана, заглянул в сухой бассейн. На дне лежал один-единственный предмет: студенческий билет Эмили. Фотография на нем была стерта, превратилась в серое пятно.

Внезапно он почувствовал взгляд. Не один. Со всех сторон. Он медленно обернулся.

В каждом дверном проеме, в каждой арке, в каждой щели между домами стояли они. Силуэты. Десятки. Они не двигались, но их внимание было физическим давлением, сжимавшим пространство площади. Воздух снова загустел, как тогда с Дэвидом.

Элиас подавил панику. Он вспомнил записи Мориарти о «протоколах». Хранители реагируют на угрозу целостности. На агрессию. На попытки взлома. Нужно было показать, что он не угроза. Что он… проситель.

Он медленно, очень медленно поднял руки вверх, ладонями наружу, в жесте, означающем «я безоружен». Он не смотрел прямо на Наблюдателей, чтобы не бросить вызов. Он смотрел в землю.

– Я пришел за ней, – сказал он четко, в пустоту. – Я прошу вернуть ее. Мы нарушили правило. Мы больше не будем.

Ничего не происходило. Давление не ослабевало. Вдруг один из Наблюдателей – тот, что стоял в «их» переулке – отделился от стены и сделал шаг вперед. Он был не ближе и не четче других, но его присутствие стало доминирующим. Он поднял руку – ту самую, темную, бездетальную – и указал на Элиаса. Затем повернул руку ладонью вниз и сделал плавное движение сверху вниз, как бы опуская невидимый занавес.

Элиас почувствовал невероятную тяжесть. Не в теле, а в самом сознании. Его мысль замедлилась, стала вязкой. Он понял. Ему показывали: «Она здесь. Под этим. В слое изоляции».

– Я понимаю, – с трудом выговорил он. – Но она не должна здесь оставаться. Ее место… в другом слое. В нашем.

Наблюдатель опустил руку. Затем он повернулся и пошел. Не исчез, а именно пошел, твердыми, размеренными шагами, к одной из дверей – к той самой, на которую указал Дэвиду. Он остановился у двери и обернулся, глядя на Элиаса. Ждуще.

Это был выбор. Испытание. Доверие или ловушка?

Элиас сделал шаг. Затем другой. Силуэты по периметру площади не шелохнулись, но их коллективное внимание сместилось с него на уходящего Наблюдателя и на дверь. Он прошел через всю площадь, чувствуя на себе тяжесть сотен незримых глаз. Он подошел к двери. Наблюдатель отступил в сторону, растворившись в тени стены, оставив его один на один с массивной деревянной дверью, окованной железом.

На двери не было ручки. Только гладкая поверхность.

Элиас протянул руку. Коснулся дерева. Оно было холодным, как могильная плита. И тогда в его сознании, не через звук, а напрямую, возникла мысль. Чуждая, без эмоций, как голос автоответчика:

«Запрос на возвращение терминала А-23 (Эмили Картер). Основание?»

Элиас замер. Что ответить? «Потому что я прошу»? «Потому что она молода»? Это были аргументы симуляции, эмоции интерфейса. Система спрашивала о правилах.

– Основание – нарушение целостности было неумышленным, – произнес он вслух, надеясь, что мысль будет услышана. – Терминал А-23 не являлся активным агентом вторжения. Ее изоляция снижает эффективность основного цикла обучения. Ее возвращение… соответствует цели симуляции.

Он вложил в последнюю фразу все, что понял из тетради Мориарти. Цель – обучение, опыт, прохождение циклов.

Наступила пауза. Длинная. Давление вокруг нарастало. Вдруг дверь перед ним… исчезла. Не открылась. Просто перестала существовать, открыв проход не в комнату, а в абсолютную черноту. И из этой черноты, шатаясь, как лунатик, вышла Эмили. Ее глаза были открыты, но пусты, без узнавания.

Мысль-голос прозвучал снова:

«Терминал возвращен. Карантин снят. Предупреждение: повторное нарушение протокола доступа к служебным шлейфам повлечет за собой полный сброс вовлеченных терминалов. Связь прервана.»

Чернота за спиной Эмили сомкнулась, снова став стеной. А сама Эмили вдруг вздрогнула, глаза ее закатились, и она начала падать. Элиас успел подхватить ее, ощутив странную, почти невесомую легкость ее сновидческого тела.

В этот момент он почувствовал резкий, болезненный рывок где-то в самом центре своего существа. Его выдергивали. Аня будила его по протоколу, время вышло.

Пейзаж поплыл, распадаясь на пиксели. Последнее, что он увидел, прежде чем тьма накрыла его, – это силуэты Наблюдателей по периметру площади. Они смотрели на него. И в этот раз, ему показалось, в их безликой статичности было нечто новое… не удовлетворение, а скорее, холодное любопытство, смешанное с бдительностью. Как будто они не просто зафиксировали угрозу, а внесли его в какой-то особый реестр.

– —

Очнулся он от резкого, реального света лампы над койкой. Голова раскалывалась, во рту был вкус меди. Аня, бледная, с синяками под глазами, помогала ему сесть.

– Ты в порядке? Ты кричал. Что случилось?

– Эмили… – хрипло выдавил он.

– Смотри.

Он повернул голову. В соседней камере Эмили уже сидела на кровати, ее обступали доктор Шоу и медсестра. Она плакала, но это были слезы растерянности и облегчения, а не ужаса. Она что-то говорила, тыча пальцем в свой лоб: «…как долгий, странный сон… все в серых тонах… я ничего не могла сделать…»

– Она пришла в себя ровно в тот момент, когда ты закричал, – тихо сказала Аня. – Что ты сделал там?

– Я поговорил с ними, – просто ответил Элиас. Его трясло мелкой дрожью. – Они отпустили ее. Но выдали предупреждение. Полный сброс, если повторим.

– «Полный сброс»?..

– Смерть. Не просто тела. Всего. С последующей перезагрузкой где-то еще, наверное. – Он посмотрел на Аню. – Мориарти был прав. Мы в симуляции. А они… администраторы.

В этот момент в лабораторию вошел Риккен. Он видел, что Эмили в сознании, и его лицо выразило глубочайшее, животное облегчение. Он подошел к Элиасу.

– Вы… вы смогли?

– Она вышла из состояния сама, – солгал Элиас. Он не мог рассказать правду. Не теперь. – Возможно, это была временная автономная диссоциация. Но она прошла.

Риккен долго смотрел на него, словно пытаясь разглядеть ложь. Потом кивнул, слишком рад, чтобы копать глубже.

– Хорошо. Очень хорошо. Проект… проект продолжается. Но, Торн, – его голос снова стал жестким, – никаких больше самодеятельностей. Все по плану. Ясно?

– Абсолютно, – сказал Элиас.