Читать книгу Протокол Лехи Два Шарфа - - Страница 2

Следующий пункт расписания. Координаты: РУВД Заднепровского района, кабинет 214. Объект контакта: майор милиции Игнатьев Алексей Петрович. Основание для контакта: отчет о завершении подготовительного этапа и согласование плана основного этапа операции. Алексей выдвинулся из здания института ровно в 10:35. Предполагаемое время в пути пешком – 28 минут с учетом средней скорости 5 км/ч и трех регулируемых переходов. Он двигался по улице Бакунина, переходящей в улицу Кирова.

Смоленск в районе полудня представлял собой среду с повышенной плотностью сигналов. Движение транспорта – более интенсивное, хаотичное. Грузовики с грохотом перекатывались по трамвайным рельсам, утопленным в асфальт. «Газели» с затемненными стеклами резко перестраивались, не включая поворотников. Пешеходный поток стал гуще, люди двигались встречными курсами, создавая турбулентные потоки. Алексей корректировал свой маршрут, не замедляясь, обходя объекты по предсказуемым траекториям: женщина с коляской свернет к магазину, двое мужчин остановятся поговорить у подъезда. Он не смотрел им в лица, его взгляд был направлен на три-четыре метра перед собой, анализируя пространство как навигатор.

На углу улицы Кирова и переулка Паркового находился сквер. Вернее, то, что от него осталось: пять голых, корявых лип, скамейки с облупившейся краской и засыпанная снегом, утоптанная до состояния асфальта клумба. Здесь плотность пешеходов снижалась. Алексей, проходя мимо последней скамейки, зафиксировал периферийным зрением аномалию.

У фонарного столба стоял мужчина. Пожилой, лет семидесяти, в длинном, до пят, драном ватнике темно-зеленого цвета, перевязанном по талии веревкой. На голове – шапка-ушанка с оторванным одним ухом. Лицо обветренное, в глубоких морщинах, усы и борода седые, спутанные. Он стоял, покачиваясь на месте, и что-то бормотал себе под нос, глядя в пространство. Это был Игорь.

На тротуаре, в десяти метрах от него, мальчик лет семи лепил из грязного снега бесформенную крепость. Игорь перестал качаться. Его взгляд, мутный и расфокусированный, медленно пополз в сторону ребенка. Он сделал шаг от столба. Еще шаг. Его рука в обтрепанной варежке поднялась, палец вытянулся, указывая на мальчика. Бормотание стало громче, превратилось в неразборчивые, но настойчивые звуки, приглашающие к контакту.

Из подъезда ближайшего дома выскочила женщина, мать. Лицо ее, обычное, усталое, исказилось мгновенной гримасой чистого, животного страха. Она не закричала. Она метнулась к сыну с такой скоростью, что подбила ком снега. Схватила ребенка за капюшон куртки, дернула на себя так, что он чуть не упал.

– Ты что?! – ее шепот был громче крика, сдавленный, сиплый. – Никогда! Никогда не приближайся к этому мужчине! Слышишь? Никогда!

Мальчик, испуганный больше ее тоном, чем непонятной угрозой, кивнул, широко раскрыв глаза. Женщина бросила быстрый, полный ненависти и отвращения взгляд на Игоря, который замер в своем движении, и, крепко сжимая руку сына, почти побежала прочь, увлекая его за собой.

Игорь опустил руку. Он постоял секунду, потом медленно повернулся и, бормоча, направился обратно к своему фонарному столбу, пошатываясь.

Алексей наблюдал эту сцену. Его мозг зафиксировал последовательность событий: Объект А (старый мужчина) предпринял попытку вербального контакта с Объектом Б (ребенок). Объект В (взрослая женщина, предположительно мать Объекта Б) прервала контакт, удалила Объект Б из зоны взаимодействия, сопроводив действие вербальной инструкцией запретительного характера и выраженной негативной эмоциональной окраской. Основание для ее действий осталось неясным. Объект А не проявил признаков агрессии, только намерение к коммуникации.

Обычный человек, вероятно, продолжил бы путь. Для Алексея возник информационный пробел. Запрет без объяснения причины нарушал логическую последовательность. Он свернул с основной траектории и направился к фонарному столбу, сократив шаг за два метра до объекта.

– Здравствуйте, – произнес он ровным голосом, останавливаясь на дистанции полутора метров. – Вы хотели о чем-то сообщить тому ребенку?

Игорь медленно поднял голову. Его глаза, водянисто-голубые, с желтоватыми белками, сфокусировались на Алексее с трудом. В них не было ни злобы, ни безумия в классическом понимании. Была глубокая, выжженная пустота, в которой плавали осколки мыслей.

– С Новым годом! – вдруг выпалил Игорь громко, неожиданно звонко. Его голос был хриплым, но сильным.

Алексей моргнул. Календарная дата была 6 января. Новогодние праздники, согласно общепринятому календарю, длились до 7 января. Констатация факта была корректна, хотя и не несла новой информации.

– Да, – подтвердил Алексей. – С Новым годом.

Игорь фыркнул, и из его горла вырвался звук, похожий на сухой кашель или смех.

– Новее видали.

– Новее, чем этот, еще не был, – констатировал Алексей, следуя формальной логике. Следующий календарный год наступит через 359 дней.

– Был, был! – оживился Игорь, тыча пальцем в воздух перед носом Алексея. – Тебя тогда просто еще не было. Ну, и меня тоже. Много-много лет назад был самый-самый новый год. Остальные все… подражатели просто. Пальчики оближешь.

Логическая ошибка. Календарная система не подразумевает «самый новый» год. Каждый новый год замещает предыдущий в линейной последовательности. Алексей классифицировал высказывание как алогизм, возможно, метафору, но контекст для ее расшифровки отсутствовал.

– Вы почему такой злой? – спросил Алексей, переходя к следующему наблюдаемому параметру – эмоциональной окраске речи объекта.

– Злой? Я? – Игорь нахмурил свои седые брови. – Я не злой. Я ненавижу новые года. Вот и все.

– Сильно привязываетесь к старым? – спросил Алексей, пытаясь выстроить причинно-следственную связь.

– Нет. Их я тоже ненавижу. Просто не так сильно, как новые.

Уравнение не сходилось. Если объект ненавидит все элементы последовательности, то дифференциация интенсивности ненависти требует дополнительного переменного.

– Что-нибудь значительное случилось в новом году? – спросил Алексей, проверяя гипотезу о травматическом событии, привязанном к временному маркеру.

– У меня отчим умер, – мрачно ответил Игорь, глядя куда-то поверх головы Алексея.

– Ваша мать, наверное, испытало горе? – спросил Алексей.

Лицо Игоря исказилось. Пустота в глазах на мгновение сменилась вспышкой непонятной, но яркой эмоции.

– Слушай, ты мою мать сюда не приплетай! – прорычал он.

– Не понял. Вы же начали рассказывать про отчима, – сказал Алексей, возвращаясь к исходной точке диалога для проверки своей логики.

– Про отчима, да. А при чем тут моя мать? – Игорь смотрел на него с искренним, неподдельным недоумением.

В базе данных Алексея всплыло определение. Он вызвал его и процитировал вслух, стараясь говорить максимально четко:

– Отчим – это, по определению, муж матери по отношению к ее детям от предыдущего брака или от другого мужчины. Если она у вас есть, конечно. Извиняюсь заранее за необходимость уточнения.

Игорь замер. Казалось, его мозг с трудом перемалывал это формальное определение. Потом он медленно, очень медленно покачал головой.

– Ах… ее еще и быть не должно… Ну и язык у тебя, – прошептал он. – Теперь я понимаю, почему тебя все придурковатым называют.

– Извините? – Алексей отклонил голову на два сантиметра в сторону. – Скорее, так называют вас. На основании поведения и высказываний, наблюдаемых третьими лицами, о чем свидетельствовала недавняя ситуация с женщиной и ребенком.

Игорь надул щеки, его глаза расширились.

– Нас? Ты снова семью трогаешь…

– Нет. Семью вашу по своей воле я не затрагивал еще ни разу, – возразил Алексей, чувствуя, что диалог теряет логическую связность, но не понимая, где произошел разрыв. – Если вернемся на несколько фраз ранее, то вспомним, что в первый раз я заговорил о матери в контексте ваших слов об отчиме. Это был логичный переход, а не «затрагивание».

– Вот именно! Зачем задел? Мать отдельно, отчим отдельно! – Игорь почти кричал теперь, размахивая руками.

– Такого, извините меня, не может быть, – твердо сказал Алексей, цепляясь за якорь формальной логики в тонущем диалоге. – Если, конечно, под отчимом вы не подразумеваете нового мужа вашей бабушки. Но тогда это будет дедушка, а не отчим. Существует путаница в терминах.

Игорь закрыл лицо руками и издал долгий, стонущий звук.

– Так… теперь уже и про бабушку начал чушь нести… – он опустил руки, и в его взгляде появилось что-то новое – решимость, смешанная с обидой. – Все. Мужская гордливость моя не успокоится. Давай драться.

Алексей взглянул на его трясущиеся руки, на согнутую спину.

– Зачем? – спросил он, не понимая цели физического конфликта в контексте терминологического спора.

– Боишься? – Игорь выпрямился насколько мог, пытаясь выглядеть грозно.

– Я не боюсь, – констатировал Алексей. Физиологический страх в данной ситуации не регистрировался. – Я не могу драться за просто так. Мне нужно основание. Логическое или правовое.

Игорь занес руку для удара, который, вероятно, был бы больше похож на медленное касание.

– Я тебе сейчас дам все основания!

В этот момент с другой стороны сквера раздался резкий, привычный Алексею голос:

– Ясный! Отойди от него! Чего связался?

Алексей повернул голову. К ним быстрым, уверенным шагом шел мужчина в милицейской шинели, без головного убора, с проседью на висках и усталыми, но острыми глазами. Майор Игнатьев. Его лицо выражало раздражение и досаду.

– Здравствуйте, товарищ майор, – поздоровался Алексей, поворачиваясь к нему всем корпусом. – Мы с этим гражданином обсуждали терминологические неточности в определении родственных связей.

Майор, не отвечая, схватил Алексея за рукав и оттащил на несколько шагов в сторону от Игоря, который, увидев милицию, тут же съежился, забормотал что-то невнятное и засеменил прочь, к другой скамейке.

– Ты вообще в своем уме? – прошипел Игнатьев, не выпуская рукав. – Это же Игорь-безумный. Весь район его знает. Он не в себе. Совсем. С ним разговаривать – только время терять и нервы трепать.

Алексей выровнял рукав, поправив складки ткани.

– По вашему определению, он «не в себе». Однако он является источником вербальной информации. В учебном пособии «ф» под редакцией Карпова, 1994 года издания, на странице 47, прямо указано: «Информационную ценность может представлять сообщение от любого лица, вне зависимости от его социального статуса или психического здоровья. Задача оперативника – отделить релевантные данные от эмоционального или патологического шума». Его высказывания, хоть и алогичны, содержат эмпирические данные о его личном опыте. Например, упоминание об отчиме.

Майор Игнатьев смотрел на него несколько секунд, его раздражение постепенно сменялось знакомым, тяжелым чувством – смесью жалости и недоумения. Он вздохнул, потер переносицу.

– Боже мой… С такой-то памятью тебе бы в филологический, цитаты из классиков зубрить. Или архивариусом. А ты… – он махнул рукой.

– Я посвятил свою жизнь борьбе с организованной преступностью, – четко, как по протоколу, заявил Алексей. – Это моя основная цель.

– В юридический-то не взяли, – констатировал майор, не как вопрос, а как напоминание о непреложном факте.

– Да. Приемная комиссия, а затем и медицинская комиссия, вынесли вердикт о моей, якобы, психической неполноценности, – сказал Алексей. В его голосе не дрогнула ни одна нота, это была констатация системной ошибки. – Они ошиблись. Я не признаю их диагноз, так как он не соответствует моим внутренним критериям функциональности. И я не понимаю, на каких основаниях другие считают меня таковым. Моя когнитивная система работает иначе, но она работает.

Майор молчал, глядя куда-то за его спину, на грязный снег.

– Но я разработал альтернативный план, – продолжил Алексей, открывая портфель и доставая оттуда папку с сертификатом. Он продемонстрировал документ. – Я окончил девятимесячные курсы частного детектива. Получил квалификацию.

Игнатьев мельком, почти с брезгливостью, глянул на бумагу.

– И что?

– Дальнейший план состоит из четырех этапов, – Алексей говорил быстро, ровно, как докладчик на совещании. – Этап первый: идентификация и выбор целевой группировки низового уровня. Этап второй: проникновение в ее структуру с целью изучения поведенческих паттернов, сленга, иерархии. Этап третий: повышение статуса внутри группировки до уровня правой руки лидера или условного лидера. Этап четвертый: сбор исчерпывающей информации о деятельности данной и конкурирующих группировок, их связях, местах хранения общака, оружия. После этого – передача информации в компетентные органы, а именно, в РУБОП, для проведения скоординированной силовой операции по полной нейтрализации организованной преступности в городе. Я готов выступить в качестве агента под прикрытием.

Он закончил. Стоял, держа папку в вытянутой руке, глядя на майора своим прямым, бесстрастным взглядом. Снег тихо падал редкими хлопьями.

Майор Игнатьев медленно поднял глаза на его лицо. Он посмотрел на эти серьезные, ничем не моргающие глаза, на два аккуратно уложенных шарфа, на идеально застегнутую куртку. Он увидел не агента, а мальчика, живущего в жестком, выдуманном им мире инструкций, где все раскладывается по полочкам, а бандиты – это просто мишени в учебном пособии. Глубокое, ледяное сожаление сжало ему горло.

Он вздохнул еще раз, на этот раз сдавленно.

– Хорошо, – сказал он тихо. – Как только, так сразу.

Алексей наклонил голову.

– Уточните, пожалуйста. «Как только» – это привязка к какому событию?

– Как только у тебя появятся реальные данные, а не фантазии. Конкретные имена, факты, адреса, – машинально ответил майор, желая лишь прекратить этот разговор. – С пустыми руками сразу наверх, в РУБОП, я пойти не могу. Меня там осмеют. Понял?

Алексей кивнул. Его мозг зафиксировал задачу. «Как только» = получение массива конкретных данных. «Пустые руки» = отсутствие оного массива. Следовательно, препятствие на пути к сотрудничеству с РУБОПом – отсутствие первичной информации. Для ее получения необходимо приступить к Этапу один (идентификация группировки). Логично.

– Понял, – сказал он вслух. – Спасибо за указание.

Он аккуратно положил сертификат обратно в портфель, застегнул молнию, повернулся и тем же ровным, размашистым шагом направился прочь от сквера, корректируя курс. Первичную информацию о низовых группировках, согласно его исследовательским выкладкам, можно получить в местах их стихийного сбора. Центральный рынок. Следующая точка маршрута: Центральный рынок.

Майор Игнатьев смотрел ему вслед, пока прямая, неуклюжая фигура в двух шарфах не скрылась за углом. Потом он сплюнул в снег, достал из кармана пачку «Беломора», закурил. Через минуту из здания РУВД вышел его коллега, лейтенант Семенов, помоложе, с озабоченным лицом.

– Алеша, это опять тот… Ясный? – спросил Семенов, подходя.

– Он самый, – мрачно ответил Игнатьев.

– И что он хотел?

– Хочет уничтожить организованную преступность в городе. В одиночку. Агент под прикрытием.

Лейтенант фыркнул, но смешка быстро слетела с его лица, когда он увидел выражение Игнатьева.

– Ты серьезно? Он же… он же не в порядке.

– А когда он в порядке был? – тихо спросил Игнатьев, глядя на тлеющий кончик сигареты. – Года до девяносто третьего, наверное.

Он замолчал, затягиваясь. Семенов знал эту историю в общих чертах, но молчал, давая выговориться.

– Хорошие люди, – продолжил Игнатьев, его голос стал глуше, ушел внутрь. – Не коммерсанты даже, а реставраторы. Картины, иконы. Мастерская у них была. Честимые. Правильные до мозга костей. Бандиты, само собой, пришли – «крышу» ставить, долю требовать. Они – ни в какую. По закону живем, и все. Дважды предупредили. В третий раз… Долго рассказывать. В общем, отняли у них все. А Леха тогда из веселого мальчугана превратился с закрытого и странного мальчишку.

– И что теперь с ним будет? С такими-то идеями…

Майор Игнатьев посмотрел в сторону, куда ушел Алексей. В его глазах была беспомощная, горькая усталость.

– Не знаю, Серега. Честно – не знаю. Такого бы… такого бы в Великобританию, что ли. Или в США. Где спокойно, где по расписанию все. Да даже в Черногорию, к морю, лучше, чем сейчас, в девяностых тут. Этот мир… этот мир не для него. Он в нем сгорит. Или кого-нибудь еще подожжет своими фантазиями. А остановить его… как остановить поезд, который едет по рельсам, которые только в его голове нарисованы?

Он повернулся и медленно пошел обратно к зданию РУВД, сутулясь, словно груз этих мыслей давил ему на плечи. Лейтенант пошел следом, бросив последний взгляд на пустой сквер, где на скамейке, качаясь, сидел старик Игорь и что-то бормотал новому, воображаемому собеседнику.