Читать книгу Расследования доктора Пеллэма - - Страница 2

Лондонский туман в районе Вулиджа имел свой особый оттенок – он был гуще, тяжелее, пропахший угольным дымом заводских труб, речной сыростью и едва уловимым, но стойким запахом пороха, исходившим от близлежащих арсеналов и стрельбищ. Именно сюда, за высокие кирпичные стены военного госпиталя, в пасмурное ноябрьское утро прибыл кэб, доставивший доктора Артура Пеллэма и инспектора Стэнли Хоуксби.

Хоуксби, вылезая из экипажа, поморщился, поправляя свой котелок.

– Место так себе, – проворчал он, окидывая критическим взглядом строгие, лишённые украшений фасады. – И запах. Больницы я не люблю. А военные больницы – тем более.

Пеллэм, напротив, дышал полной грудью, его острый взгляд учёного с интересом скользил по окружающей обстановке.

– Зато какая дисциплина, инспектор. Обратите внимание на геометрическую точность оконных проёмов. Идеальный порядок. Прямо противоположность тому хаосу, что царит в человеческом сознании при травме. Интересно, как они тут справляются с последним.

Их встретил у входа молодой, щегольски одетый лейтенант с безупречной выправкой и тревожным взглядом.

– Инспектор Хоуксби? Доктор Пеллэм? – отчеканил он. – Меня направил к вам полковник Монтегю. Прошу следовать за мной. Ситуация… деликатная.

Он повёл их по длинным, вымощенным кафелем коридорам, где воздух был стерилен и холоден, а из–за некоторых дверей доносились приглушённые стоны. Наконец, они остановились у отдельной палаты, у входа в которую, как часовой, стоял рослый сержант.

– Начну с того, что вы, вероятно, сочтёте это пустой тратой времени, – начал лейтенант, понизив голос. – Но приказ полковника – предоставить вам полное содействие. Речь идёт о капитане Эдварде Лоуренсе. Лучший офицер в полку. Образец для подражания.

– Что с ним случилось? – спросил Хоуксби, доставая записную книжку.

– Неделю назад на учениях в Олдершоте его лошадь понесла. Капитан упал, ударился виском о торчащий из земли кремень. Травма страшная. Врачи констатировали остановку сердца. Он был мёртв… – лейтенант замолчал, подбирая слова, – примерно четыре минуты. Но дежурному хирургу каким–то чудом удалось запустить сердце вновь.

– Замечательный результат от военной медицины, – сухо заметил Пеллэм. – И что же? Последствия травмы?

– Последствия, доктор, – лейтенант нервно обвёл взглядом коридор, – начались, когда он пришёл в себя. Его жена, миссис Лоуренс, была у его постели. Когда он открыл глаза, он… он отшатнулся от неё с таким ужасом, словно увидел привидение. Он не узнал её. Не узнал никого из сослуживцев, ни даже полкового священника. Он смотрел на всех дикими глазами и… и требовал объяснений, где он, и кто мы такие.

– Амнезия, – заключил Хоуксби, делая пометку. – Вещь неприятная, но, увы, не уникальная.

– Это не просто амнезия, инспектор, – голос лейтенанта дрогнул. – Когда он заговорил… это был не его голос. Вернее, голос–то его, но манера, слова… Он заговорил на архаичном, грубом английском, который сейчас уже не услышишь. И он заявил… – лейтенант сглотнул, – что он некий Джонатан Грейвз, простой каменотёс из Саутуарка, и что год на дворе, с его слов, тысяча семьсот восемьдесят второй от Рождества Христова.

В коридоре повисла напряжённая тишина. Хоуксби перестал писать и уставился на лейтенанта с немым вопросом.

Пеллэм же, напротив, прищурился, и в его глазах зажёгся тот самый интерес, который появлялся у него лишь перед решением сложной научной задачи.

– Тысяча семьсот восемьдесят второй? – переспросил он мягко. – И он настаивает на этом?

– Да, сэр. И это не бред. Его речь последовательна, хоть и странна. Он описывает детали жизни, которые… которые офицер и джентльмен знать не может. И он напуган. Напуган до глубины души.

Хоуксби тяжко вздохнул и сунул записную книжку в карман.

– Полагаю, нам стоит взглянуть на этого "каменотёса", – сказал он с оттенком раздражения. – Классический случай амнезии с конфабуляцией. Мозг, пытаясь заполнить пробелы, сочиняет прошлое, черпая обрывки из прочитанных книг, услышанных рассказов. Ничего сверхъестественного. Военные, простите, просто паникуют. Этот офицер их настоящая гордость, а тут такое. Нервы не выдерживают.

Лейтенант молча отворил дверь в палату.

Комната была залита холодным светом из окон, направленных на север. На койке у стены сидел мужчина лет тридцати пяти, с правильными чертами лица, но его осанка была далека от военной выправки, а плечи сильно ссутулены. Он был бледен, его пальцы беспокойно теребили край грубого больничного одеяла. Увидев входящих, он отодвинулся к изголовью, и в его широко раскрытых глазах читался животный страх.

– Не подходите! – его голос звучал неестественно хрипло. – Кто вы такие? Что сие за место? Сие не Лазаретный дом, я это вижу!

Пеллэм подошёл медленно, как приближаются к пугливому зверю, и остановился в нескольких шагах.

– Мы здесь, чтобы помочь, мистер Грейвз, – сказал он спокойно, намеренно используя это имя.

Человек на койке насторожился.

– Вы… вы знаете меня? – прошептал он.

– Мы кое–что слышали, – уклончиво ответил Пеллэм. – Вы говорите, вы каменотёс? Из Саутуарка?

– Так точно, добрый господин, – ответил тот, и в его интонациях проскальзывали подобострастие и страх, совершенно не свойственные офицеру. – Джонатан Грейвз. Тружусь на подрядах у мистера Смита с Бермондси–стрит. Ночью лег спать в своей каморке, а очнулся… здесь. В сих хоромах. В теле какого–то… барина.

Сказав это, он с отвращением посмотрел на свои собственные, ухоженные руки.

Хоуксби, стоя у двери, фыркнул, но Пеллэм жестом велел ему молчать.

– Любопытно, – продолжил Пеллэм. – Мистер Грейвз, не могли бы вы описать ваш Саутуарк? Каков он?

И тогда "Джонатан Грейвз" начал рассказывать. Он говорил о грязных, немощёных улицах, о зловонии от кожевенных заводов, о тавернах, где по вечерам собирался сброд со всего района. Он описывал цены на хлеб и эль, детали своей работы с известняком и гранитом, названия улиц и переулков, давно исчезнувших с карты Лондона. Его речь была грубоватой, усыпанной вышедшими из употребления словами и оборотами, но абсолютно живой и убедительной.

Хоуксби слушал, и его скептическое выражение лица понемногу начало сменяться недоумением. Это было совершенно непохоже на обычный бред сумасшедшего.

Когда они вышли из палаты, Хоуксби первым нарушил молчание:

– Ладно, возможно, это не просто конфабуляция. Возможно, он где–то вычитал эти детали. В каком–нибудь старом дневнике или романе.

– Конфабуляция, инспектор, – возразил Пеллэм, зажигая трубку, – обычно создаёт обрывчатые, логически не связанные, часто фантастические образы. Мозг фабрикует воспоминания на скорую руку. То, что мы только что слышали… это была целостная, детализированная, внутренне непротиворечивая личность. И обратите внимание на его речь – это не просто старомодный английский, это диалект и синтаксис, характерные именно для конца восемнадцатого века, причём для низших, необразованных слоёв. Этому не учат в офицерских училищах. Этому вообще нигде не учат. Такой язык можно было услышать только на улицах Лондона сто двадцать лет назад.

– Так что вы предполагаете? – спросил Хоуксби, и в его голосе впервые зазвучала не уверенность, а растерянность. – Что душа этого каменотёса вселилась в тело капитана? После того как его сердце остановилось?

Пеллэм выпустил струйку дыма в холодный больничный воздух.

– Я, инспектор, пока ничего не предполагаю. Я лишь констатирую факты. А факты таковы, что мы имеем физически тело капитана Эдварда Лоуренса. А ментально… мы имеем кого–то другого. Вопрос в том, кто этот "кто–то"? И является ли он тем, за кого себя выдаёт? Или же это нечто иное, использующее память давно умершего человека как маску?

Он повернулся к лейтенанту.

– Нам потребуются все медицинские отчёты о состоянии капитана. И, если это возможно, нам нужно поговорить с его женой. Миссис Лоуренс, я полагаю, всё ещё находится здесь?

Лейтенант кивнул.

– Она в комнате для посетителей. Но, профессор… она в ужасном состоянии.

– Подобное неизбежно, – вздохнул Пеллэм, – когда призраком становится не абстрактный дух, а твой собственный муж. Пойдёмте, инспектор. Наше "нестандартное" дело, кажется, только что приобрело историческое измерение. И, боюсь, оно куда сложнее, чем кажется на первый взгляд.

***

Последующие два дня были посвящены самому тщательному, весьма дотошному расследованию, которое только можно было представить, – расследованию, объектом которого была не место преступления, а человеческое сознание. Доктор Пеллэм превратил небольшую, забронированную для них комнату при госпитале в подобие своей университетской лаборатории, куда по его просьбе приносили самые разнообразные предметы.

Инспектор Хоуксби наблюдал за этим с нарастающим смешанным чувством скуки и тревоги. Скуки – потому что всё это казалось ему игрой в бирюльки, не имеющей отношения к реальной полицейской работе. Тревоги – потому что с каждым новым исследованием игра эта становилась всё более жуткой и необъяснимой.

Их подопечный, капитан Лоуренс, или тот, кто в нём обитал, по–прежнему сидел в своей палате, сгорбленный и напуганный. Но теперь, помимо разговоров, Пеллэм начал ставить эксперименты.

Первый инцидент произошёл вечером, когда медсестра, как обычно, зажгла электрическую лампу на стене. "Грейвз" вскрикнул, отпрянул от неё, как от адского пламени, и, пятясь, упал на койку.

– Колдовство! – закричал он, заслоняясь рукой. – Свет без огня и масла! Дьявольские штучки!

Он сжал в кулаке край одеяла, и его пальцы совершили странное, судорожное движение, будто он пытался высечь искру из ничего. Хоуксби, наблюдавший за этим, мрачно отметил про себя, что движение это было точной копией жеста человека, привыкшего пользоваться кресалом.

На следующий день Пеллэм принёс большой лист ватмана и карандаш.

– Мистер Грейвз, – сказал он мягко. – Вы говорите, вы из Саутуарка. Не могли бы вы набросать для меня план? Изобразите на нем ваш дом, вашу мастерскую, соседние улицы.

"Грейвз" с недоверием посмотрел на карандаш, но взял его неуверенной, но крепкой рукой каменотёса. И затем, к изумлению Хоуксби, он начал рисовать. Линии были грубыми, но четкими. Он выводил извилистые улочки, ставил крестики там, где стояли церкви, заштриховывал кварталы, поясняя: "Здесь кожевни, вон там – доки, а тут, на Бермондси–стрит, лавка мистера Смита". Он подробно изобразил район вокруг старого Лондонского моста, с его лабиринтом переулков и скученных домов.

Хоуксби, достав карманный план Лондона, сверился и покачал головой.

– Полная ерунда, профессор. Половины этих улиц не существует. Там сейчас склады и новые трактиры.

– Именно, инспектор, – не отрывая взгляда от рисунка, ответил Пеллэм. – Он рисует не современный Лондон. Он рисует Лондон, каким он был сто двадцать лет назад. И, судя по точности расположения известных исторических объектов, которые сохранились, он делает это по памяти с удивительной топографической точностью.

Но настоящий эксперимент начался тогда, когда Пеллэм перешёл к устным опросам. Он уселся напротив "Грейвза" с блокнотом, а Хоуксби, от нечего делать, занял место у окна, заранее приготовившись скептически хмыкать.

– Мистер Грейвз, – начал Пеллэм. – Вы упомянули вчера, что платите шесть пенсов за квартиру. Это недельная плата?

– Недельная? – "Грейвз" с недоумением посмотрел на него. – Годовая, сударь! Шесть пенсов в год за каморку под лестницей. И то дорого!

Пеллэм что–то отметил в блокноте.

– А хлеб? Сколько стоит буханка?

– Пенни, сударь. Чёрствый – и того дешевле. А эль в "Кривом судье" по два пенни за кружку. Хороший, крепкий.

Хоуксби не выдержал:

– "Кривой судья"? Что ещё за заведение такое?

"Грейвз" потупился, явно смущённый.

– Таверна, сэр. В Саутуарке. Не место для благородных господ.

Пеллэм продолжил, задавая вопросы о политике, о короле Георге III, о слухах, ходивших по городу. "Грейвз" оживился. Он с готовностью рассказывал о непопулярной войне с американскими колониями, о высоких налогах, о том, что король, мол, "тронулся умом", и о новомодных механизмах, которые лишают честных людей работы. Его знания были отрывочными, почерпнутыми из слухов и разговоров в пивных, но они были абсолютно аутентичными для своего времени. Он не цитировал учебники; он пересказывал сплетни, которые мог слышать простой ремесленник в 1782 году.

Хоуксби, вначале скептичный, постепенно совершенно затих. Он видел, что Пеллэм не подсказывает ответы, а лишь задаёт вопросы. И ответы лились рекой. Причем все они были детализированные, полные жизни, и что самое главное – совершенно чуждые мировоззрению капитана Лоуренса, выпускника Итона и Сэндхерста.

На третий день Пеллэм принёс с собой портфель. Он достал оттуда несколько репродукций старинных гравюр.

– Мистер Грейвз, посмотрите на эти изображения. Узнаёте ли вы что–нибудь?

Он показывал ему виды Лондона, рынков, церквей. "Грейвз" кивал, комментировал: "А, это Старый мост, ещё до пожара", или "Церковь Святой Марии, я там как–то раз чинил карниз".

И тогда Пеллэм медленно положил перед ним ещё одну гравюру. На ней был изображён мрачный, покосившийся дом с вывеской, на которой угадывался силуэт судьи с кривым париком. Название было выведено готическим шрифтом: "The Crooked Judge3".

Реакция была мгновенной и шокирующей. "Грейвз" буквально отпрянул, словно от удара хлыстом. Вся кровь отхлынула от его лица, сделав его мертвенно–бледным. Его дыхание перехватило. Он с ужасом уставился на изображение, потом резко отвел взгляд, уткнувшись в одеяло.

– Нет… нет, прошу вас, уберите это, – прошептал он, и его голос дрожал. – Не место для честного человека. Там… там я и подписал свой договор.

В комнате повисла гробовая тишина. Даже Хоуксби замер, почувствовав как ледяные мурашки пробежали по спине.

Пеллэм не убирал гравюру. Он наклонился чуть ближе, его голос стал тише, но при этом твёрже.

– Какой договор, Джонатан?

Тот на койке сжался в комок, его плечи тряслись.

– Не могу… не могу говорить. Он сказал… он сказал, что нельзя никому.

– Кто он, Джонатан? – настаивал Пеллэм. – Тот, с кем вы говорили в таверне?

"Грейвз" кивнул, не поднимая головы.

– Тёмный джентльмен… Так он представился. В плаще, лицо постоянно укрыто в тени. Я… меня обвинили в краже. Но я не виновен, клянусь! Но улики были против меня. Мне грозила виселица, или каторга в колониях. Я отчаялся. Я сидел в "Кривом судье", заливал своё горе… и он подошёл. Сказал, что может помочь. Что даст мне шанс.

– Какой шанс? – тихо спросил Пеллэм.

– Шанс… начать всё заново. В другом месте. В другом… времени. Он назвал это "арендой". Временной арендой души. Я… я был так напуган. Я подписал. Я не читал, я не умею… я лишь поставил крест. А потом… потом я проснулся здесь.

Он замолчал, и тишина в комнате стала зловещей. Слова "аренда души" повисли в стерильном больничном воздухе, казалось, делая тусклее и без того скупой свет.

Пеллэм медленно убрал гравюру. Он посмотрел на Хоуксби. На лице инспектора не осталось и тени скепсиса. Был лишь шок и глубокая, неподдельная тревога.

Выйдя из палаты, они молча дошли до своего временного кабинета. Хоуксби первым нарушил молчание.

– Аренда души? – выдохнул он с отвращением. – Так это… что? Нечистая сила? Дьявол?

– Пока рано делать выводы, инспектор, – ответил Пеллэм, но и его обычная учёная невозмутимость была поколеблена. – Однако мы вышли за рамки простой психиатрии или мистификации. Перед нами явное свидетельство некоего договора, заключённого в прошлом веке. И, судя по всему, этот договор на днях… вступил в силу. Вопрос не в том, кто такой Джонатан Грейвз. Вопрос в том, кто такой этот "тёмный джентльмен"… и какую именно цену заплатит капитан Лоуренс за своё возвращение с того света. И главное – что является платой по этому договору?

***

Напряжение в маленькой комнате при госпитале достигло точки кипения. Воздух в ней густо заполнился табачным дымом от сигары Пеллэма.

– Наложение личностей! – настаивал Пеллэм, расхаживая взад–вперед перед столом, заваленным бумагами. – Редчайший, но задокументированный феномен. Травма, клиническая смерть… Мозг Лоуренса, как чистый лист, был заполнен чужим сознанием… сознанием Грейвза, которое по каким–то неизвестным законам психической физики сохранилось в эфире времени! Это не дух, инспектор, это психо–исторический реликт!

Хоуксби, сидя в кресле и мрачно уставившись в стену, жевал не закуренную сигару.

– Психо–исторический бред, профессор! – проворчал он. – Всё это – хитрая, до невозможности продуманная симуляция. Я не знаю, зачем и кому это нужно, но капитан Лоуренс кого–то разыгрывает. Может, он хочет списать со счетов какую–то свою тёмную историю? Сбежать от долгов? Или он просто сошёл с ума, и его безумие приняло такую причудливую форму!

– И где же он, выпускник военного училища, почерпнул такие детали о жизни лондонского простонародья восемнадцатого века? – парировал Пеллэм. – Его знания слишком специфичны, слишком… аутентичны. Это не вычитано в романах. Это прожито.

– Может, у него была любовница–историк? – саркастически бросил Хоуксби. – Чёрт возьми, профессор, вы же слышали его! Аренда души! Тёмный джентльмен! Это звучит как дешёвая мелодрама с захудалой театральной сцены!

Их спор прервал резкий стук в дверь. В комнату влетел запыхавшийся молодой констебль, лицо которого было бледным от волнения.

– Инспектор Хоуксби! Сэр! Срочно! В парке Вулидж–Коммон… найдено тело!

Хоуксби мгновенно преобразился. С него как ветром сдуло усталость и раздражение. Он встал и его взгляд моментально стал острым и собранным.

– Убийство?

– Да, сэр. И… и оно странное. Очень странное.

Пеллэм и Хоуксби обменялись быстрыми взглядами. Одно дело – спорить о природе сознания в стерильной больничной палате, и совсем другое – столкнуться с реальной, грубой смертью.

Парк Вулидж–Коммон, расположенный в полумиле от госпиталя, представлял собой унылое зрелище – пожухлая осенняя трава, голые деревья на фоне низкого свинцового неба. Место преступления, как и положено по инструкции, оцепили. Несколько полицейских стояли с каменными лицами, отгоняя редких зевак.

Тело лежало на промокшей земле, под старым, корявым дубом. Это был крепко сбитый мужчина лет пятидесяти, с огрубевшим, обветренным лицом отставного вояки. Его мундир был расстёгнут, на шее зиял глубокий, аккуратный разрез. Но удивительное заключалось не в причине смерти.

Тело было расположено неестественно. Оно не лежало, а было уложено. Руки были скрещены на груди, но ладони вывернуты наружу, пальцы неестественно растопырены. Ноги были согнуты в коленях и разведены в стороны, образуя странный угол. Вся поза была какой–то ритуальной, нарочитой, словно тело было частью какого–то жуткого спектакля.

– Опознан? – коротко спросил Хоуксби, присев на корточки.

– Да, инспектор, – ответил сержант. – Отставной сержант Арчибальд Дэлримпл. Известная личность в округе. Служил в том же полку, что и капитан Лоуренс. Прославился жестоким обращением с новобранцами. Несколько раз его чуть не под суд не отдавали. После отставки пил, буянил в тавернах. В общем, неприятный тип. Врагов было предостаточно.

Пеллэм, не говоря ни слова, обошёл тело кругом. Его взгляд упал на землю рядом с головой погибшего. Он наклонился, достав из кармана лупу.

– Инспектор, взгляните.

Хоуксби подошёл. На утоптанной земле кто–то выцарапал острым предметом, возможно, тем же ножом, странный символ. Он напоминал перевёрнутую и искривлённую букву "R", перечёркнутую зигзагообразной линией.

– Что это? Граффити? – спросил Хоуксби.

– Слишком аккуратно для граффити, – покачал головой Пеллэм. Он снова посмотрел на тело, на его вывернутые ладони, на эту жуткую, театральную позу. – Это сообщение. Или… подпись.

Внезапно Хоуксби выпрямился, его лицо озарилось пониманием, смешанным с недоверием.

– Сержант, капитан Лоуренс… Он ведь не отлучался из своей палаты? Он под охраной круглосуточно?

– Так точно, сэр. Каждый дежурный констебль докладывает, что никуда не выходил. Алиби железное.

Железное алиби. Эти слова словно повисли в холодном воздухе. Убийство явно было совершено несколько часов назад. Всё это время их главный, и единственный, подозреваемый находился под неусыпным наблюдением в запертой палате.

Обратная дорога до госпиталя была проделана в гробовом молчании. Хоуксби был мрачен и сосредоточен, его мозг лихорадочно искал логическое объяснение всему происходящему. Пеллэм же выглядел задумчивым, а его пальцы нервно барабанили по рукоятке трости.

Вернувшись, они направились прямиком в палату Лоуренса. Всё выглядело как обычно – констебль у двери, "Грейвз" на койке, смотрящий в стену потерянным взглядом.

Хоуксби, всё ещё находясь во власти полицейского протокола, решил прощупать почву. Он подошёл к койке, стараясь говорить спокойно.

– Мистер Грейвз, – начал он. – Недалеко отсюда произошло неприятное происшествие. Убит человек. Отставной сержант. Его звали Арчибальд Дэлримпл. Вам не знакомо это имя?

Он не ожидал никакой иной реакции, как изумленное отрицание, или, возможно, полное безразличие.

Но произошло нечто иное.

"Грейвз" медленно повернул голову. Его движения были плавными и будто механическими. Он посмотрел на Хоуксби, и в его глазах – глазах капитана Лоуренса – не было ни страха, ни растерянности. В этих глаза был холодный, тяжёлый, бездушный взгляд. Уголки его губ медленно и как–то неестественно поползли вверх, складываясь в улыбку. Но это была не улыбка радости или облегчения. Это была жёсткая, жестокая гримаса торжества, совершенно чуждая лицу британского офицера. В ней была вековая, твердокаменная злоба лондонских трущоб.

В палате все замерли. Даже Пеллэм, стоявший в стороне, застыл, ощутив ледяной холодок.

"Грейвз" не сказал ни слова. Он лишь медленно, с наслаждением, как гурман, смакующий изысканное блюдо, провёл языком по губам. И затем, тихим, сиплым шёптом, который, казалось, шёл не из его гортани, а из самой глубины времени, произнёс:

– Один долг оплачен. Старый счёт свёден.

Хоуксби отшатнулся, словно от реального удара по лицу. Он смотрел на это знакомое лицо, искажённое абсолютно чуждой ему маской жестокости, и чувствовал, как последние опоры его рационального мира рушатся с оглушительным грохотом. Никакая симуляция, никакое сумасшествие не могло объяснить этого. Это было нечто совершенно иное.

Он молча развернулся и вышел из палаты, Пеллэм последовал за ним. Они дошли до своей комнаты, и Хоуксби, заайдя в неё, с силой захлопнул дверь. Он обернулся к профессору. Его лицо стало серым, голос срывался.

– Ладно, профессор. Допустим, это не симуляция. Что это тогда? – он с трудом выдавил из себя следующие слово, которое всегда презирал как не имеющие связи с реальностью и логикой. – Вселение злого духа? Призрак каменотёса мстит за свои обиды?

Пеллэм стоял у окна, глядя на парк, где всего час назад они осматривали тело. Его профиль был напряжён.

– Хуже, инспектор, – тихо, но отчётливо произнёс он. – Я начинаю подозревать, что мы имеем дело не с призраком в привычном смысле. Не душа несчастного Джонатана Грейвза вселилась в тело офицера.

Он повернулся, и его глаза горели холодным, тревожным огнём.

– Я подозреваю, что некая сила, та самая, с которой Грейвз имел дело в таверне "Кривой судья", использовала его память, его личность, его обиды как маску. Как инструмент. Эта сила, этот "тёмный джентльмен"… она сейчас здесь. Она активизировалась. И она методично, через разлом в реальности, созданный смертью Лоуренса, исполняет свою часть "договора". Она сводит старые счёты Джонатана Грейвза. И сержант Дэлримпл, судя по всему, был лишь первым в этом списке.

Хоуксби смотрел на него, и в его голове, наконец, сложилась ужасающая картина. Это было не наваждение. Это была охота. И они оказались в самом её центре.

– Значит, – прошептал он, – убийца – не человек. И он не в палате. Он… везде. И мы не можем его арестовать.

– Пока не можем, – поправил его Пеллэм. – Но мы можем попытаться понять его логику. Если это месть Грейвза, то кто следующий? Кто ещё в этом старом списке? Нам нужно найти связь между Дэлримплом и Лондоном восемнадцатого века. И сделать это как можно скорее. Потому что следующий "долг", инспектор, может быть оплачен уже этой ночью.

***

Тишина в их импровизированном кабинете становилась взрывоопасной. После убийства Дэлримпла Пеллэм и Хоуксби действовали с лихорадочной целеустремленностью, но их усилия были направлены в разные стороны. Хоуксби, верный своему ремеслу, пытался выстроить вполне себе приземленные связи. Он изучал служебное дело Дэлримпла, опрашивал его сослуживцев, искал хоть какую–то зацепку, которая связала бы грубого сержанта с утончённым капитаном Лоуренсом. Результат был нулевым. Их пути едва пересекались.

Пеллэм же погрузился в архивы. С помощью сэра Гилберта, чьё влияние оказалось поистине безграничным, он получил доступ к историческим документам, хранившимся в подвалах Скотленд–Ярда и Британского музея. Он искал не улики, а тени. Тени давно забытых жизней.

Второй удар пришёл через сорок восемь часов. На этот раз в Блумсбери, где в своём кабинете, был найден зарезанным почтенный судья в отставке, сэр Реджинальд Эштон. Пожилой, уважаемый человек, известный своей благотворительностью. Убийство было совершено с той же неестественной жестокостью. Тело было уложено в вычурную, нелепую позу перед камином, а на полированном дубовом столе тем же острым лезвием был вырезан тот же символ – искривлённая "R", перечёркнутая зигзагом.

Когда Хоуксби и Пеллэм прибыли на место, инспектор был в ярости. Не только от самого преступления, но и от собственного бессилия.

– Связи нет! – сквозь зубы процедил он, осматривая кабинет. – Никакой связи между выпившим сержантом–садистом и этим… этим столпом общества! Лоуренс, опять–таки, под замком. Это просто какая–то насмешка над общественной безопасностью!

Пеллэм не слушал его. Он стоял на коленях перед столом, внимательно изучая вырезанный символ. Потом его взгляд упал на фамильный портрет, висевший над камином. На нём был изображён суровый мужчина в парике XVIII века, в мантии судьи.

– Инспектор, – тихо позвал он. – Как звали судью, председательствовавшего на процессе над Джонатаном Грейвзом?

Хоуксби оторвал взгляд от тела.

– Как это может быть связано?!

– Просто проверьте! – голос Пеллэма прозвучал на этот раз довольно резко.

Хоуксби, бурча, достал свою записную книжку, где были зафиксированы результаты их бесед с "Грейвзом".

– Судья… – он пробежался глазами по строчкам, – сэр Уолтер Эштон.

В кабинете мёртвого судьи повисла звенящая тишина. Оба мужчины медленно перевели взгляд на портрет над камином.

– Потомок, – прошептал Хоуксби. – Сэр Реджинальд – прямой потомок того самого судьи.

Пеллэм вскочил на ноги. Его глаза горели.

– Логика! Вот она! Сила, стоящая за "Грейвзом", не просто мстит. Она исполняет договор. Она методично устраняет всех, кто был причастен к гибели Джонатана Грейвза в его прошлой жизни! Сначала – сержант, олицетворяющий грубую силу и несправедливость системы. Теперь – потомок судьи, вынесшего неверный приговор. Она действует через разлом между мирами, созданный клинической смертью Лоуренса! Она использует его тело как якорь, но действует самостоятельно!

Хоуксби, наконец, увидел чудовищную картину целиком. Это была не цепь случайных убийств. Это был ритуал. Воздаяние, отложенное на полтора столетия.

– Значит, следующий… – начал он.

– Следующий, – перебил Пеллэм, – будет тот, с кем Грейвз заключил сделку. "Тёмный джентльмен". Исполнитель договора теперь пришёл за платой с самой второй стороны. За самой душой.

Они помчались обратно в госпиталь. Пеллэм, не церемонясь, ворвался в палату к "Грейвзу". Тот сидел, уставясь в стену, но в его позе уже не было прежней растерянности. В ней появилась некая усталая отрешенность.

– Джонатан! – бросил Пеллэм. – Твой "тёмный джентльмен". Как его звали? У него было имя?

"Грейвз" медленно повернул голову. В его глазах плескалась тёмная, бездонная усталость.

– Имя? Нет… он не назвал имени. Но… он дал мне знак. Показал перстень на своей руке. На нём был герб – птица, чёрная птица с распростёртыми крыльями, и в когтях у неё… пылающее сердце.

Пеллэм не стал ждать дальнейших объяснений. Он и Хоуксби снова ринулись в архивы. Теперь их поиски были целенаправленными. Они искали не судью и не сержанта, а аристократическую семью с таким гербом. Работа в читальном зале, пахнущем пылью и древностью, заняла несколько часов. И, наконец, Пеллэм, листая гербовник, издал короткое восклицание.

– Вот. Род Фэлконер. Девиз: "Cor meum in igne" – "Моё сердце в огне". Чёрный сокол с пылающим сердцем в когтях. Основатель рода, Мортимер Фэлконер, прославился в восемнадцатом веке как… удачливый делец и коллекционер редких диковинок. О нём ходили тёмные слухи. Говорили, что его богатство и удача были куплены дорогой ценой.

– И где сейчас обитают потомки этого мистера Фэлконера? – спросил Хоуксби, вглядываясь в гравюру с гербом.

– Основная линия пресеклась, – ответил Пеллэм, пробегая глазами по тексту. – Но есть побочная ветвь. Последний прямой потомок по мужской линии, майор в отставке Аларик Фэлконер, проживает в фамильном особняке на окраине Хэмпстеда. Дом… как здесь пишут, "известный своей дурной славой и странными происшествиями".

Они обменялись взглядами. Сомнений не было. Охотник приближался к своей главной цели.

Особняк Фэлконеров предстал перед ними в сумерках – мрачное, заброшенное на вид здание георгианской эпохи, скрытое за высокой оградой и разросшимся садом. Казалось, сама атмосфера вокруг него была мрачнее и темнее, чем в остальном городе.

Хоуксби распорядился выставить наружное наблюдение, но Пеллэм настаивал на том, чтобы устроить засаду внутри.

– Наружная охрана бесполезна против того, что может проходить сквозь стены, инспектор. Нам нужно быть там, где будет нанесён удар.

Им удалось уговорить перепуганного, но сохраняющего остатки аристократической надменности майора Фэлконера. Тот, выслушав их безумную историю, лишь тяжело вздохнул: "В нашем роду всегда ходили тени. Я лишь ждал, когда одна из них материализуется".

Они устроились в кабинете майора – комнате, заставленной чучелами экзотических животных и завешанной потемневшими от времени портретами предков. Среди них выделялся портрет самого Мортимера Фэлконера – худощавого мужчины с пронзительным взглядом и тонкими, почти бесплотными пальцами, на одном из которых был перстень с чёрным соколом.

Ночь опустилась на особняк, как саван. В доме выключили свет, оставив лишь одну керосиновую лампу, прикрытую абажуром, чтобы не привлекать внимания снаружи. Хоуксби, вооружённый револьвером, сидел в кресле, вслушиваясь в каждый шорох. Пеллэм расположился у окна, устремив взгляд в тёмноту сада. Майор Фэлконер, обхватив ладонями стакан с виски, неподвижно сидел за своим столом, словно ожидая приговора.