Читать книгу Первочужой Новый Год - - Страница 3

Отец дедушки был сыном моряка, влюбившегося в Америке в потрясающей красоты девушку родом из расцветающего тогда города на берегу Чёрного моря. Так и получилось, что в генах горячих итальянских страстей нашлось место для не менее горячих, таких же тёплых и радушных, но немного иных, славянских черт. С черноморской мамой дедушка Маттео не ладил – уж больно она была заботливой, внимательной и, как ему казалось – это здесь ключевое слово – другой. Слишком правильной. Не ладил с мамой, поладил с морем, и ушёл из дома во взрослую жизнь. Вернулся в Леон. Не в Италию. Женился – чтоб уж наверняка не к заботливой маме, понаблюдал год-другой, сходил снова в море. Вернулся к беременной жене. Расстроился. Дома его не было месяцев семь, но живот тянул на месяца четыре… Собрался с силами вернуться домой, ещё на вокзале пообещав себе как можно скорее найти такую жену, которой нет ни в Леоне, ни в Париже, ни в Милане, ни в Америке. И – ни дай бог – нет у Черноморья: как мама – никогда!

С этими обещаниями он подошёл к паровозу. Показал билет проводнику. Нашёл своё место. Уложил весь багаж. С ними же он искал вагон-ресторан, заказывал чай, говорил с официантом, выбирал столик. С ними же и увидел глаза. Собственно, эти повторяющиеся обещания и были последними его ясными мыслями. Потому что дальше, едва эти глаза встретив, думать он больше не мог. И просто упал в обморок. Прямо на девушку.

– Принесите сахар! И новый чай! – слышал он, ощущая на щеках нежное прикосновение.

«Ну идиот… какой идиот… первый в жизни обморок, и тот – на женщину…».

– Всё хорошо! Не смущайтесь Вы, открывайте глаза. Будем пить с Вами сладкий чай, – поразительно, кроме красивых глаз, дедушке Маттео нравилось всё – и голос, и руки, и даже её аромат. Нет, не духов. Это был какой-то знакомый аромат чего-то родного, что он словно любил всю жизнь. Чуть позже он понял, что этот аромат доносился из их чашки, но какая разница?

Для реабилитации своей мужественности дедушка Маттео мгновенно включил все приёмы денди. Ненадолго. Как-то странно-быстро сдулся – по его ощущениям… Едва услышав то, что скрывалось за идеальным итальянским акцентом.

– Я из красивого города у Чёрного моря.

Бабушка же всегда – именно в этот момент – его перебивала, с неиссякаемым счастьем повторяя, что увидела именно те мужские глаза, по которым женщина сердцем понимает – он нашёл ту самую.

Затем, после «той самой» дедушка терял терпение ждать слова, и переходил к другому.

– Знаешь, чем она меня поила?! Чай с тремя ложками сахара и лимоном! Кроме нашей семьи так не пил его никто! Угадай, что я сделал после первого глотка? Правильно. Упал в обморок от осознания собственной беспомощности перед тем, что и кого я любил и полюбил.

То самое ощущение родного и имел в виду Маттео, когда думал, что хочет встретить женщину, как бабушка. И дело вовсе не в чае… Чай не при чём…

Когда Маттео впервые проживал первую нелёгкую любовь. Конечно же – с болью, непониманием и ощущением себя самым ничтожным на свете, дедушка забрал его в мастерскую, дал в руки краски, сам стал напротив своего неоконченного полотна, налил каждому по огромному бокалу Barolo Cannubi, и был готов к вопросу Маттео, который не заставил долго ждать. Кстати, он никогда не стеснялся дедушки.

– Лучано, вот скажи. Почему эти женщины такие… Такие…

– Знаешь… Когда меня спрашивают про таких и таких женщин… Я всегда хочу послать этого человека… нет, не послать, а отправить… на большую прогулку. Чтобы он посмотрел. Просто посмотрел вокруг.

– Почему?!

– Потому что отношения с женщинами, Маттео, – это же как музыка на тонком плане. Можно просто сказать: «Вот это джаз, а вот это классика». Но это же смешно! Это глупо! Этого недостаточно!

– При чём здесь музыкальная грамота?

– Да не в грамоте дело… Просто поверхностно обсудить мало… Главное в женщине – это какая нота внутри звучит, какая тишина между её нотами, с какими глазами мужчина её «играет».

– Дед. Ты слишком заумный для страдающего подростка.

– Выпей ещё! Сделай ещё глоток вина, которое люблю я. И запомни. А теперь идём сюда.

Дедушка открыл старинный сервант – он называл его Сервантес, – служащий верой и правдой в качестве редкооткрываемого бара, а чаще – места, куда клали всё: от кисточек до посуды. Дерево Сервантеса, благородный орех, потемнело от времени, как кожа на руках самого деда – с сеткой трещин и прожилок.

Сервантес стоял в углу мастерской, у окна, сквозь которое свет падал так сильно, что можно было часами наблюдать за летающей в луче солнца пылью. Чем и занялся Маттео. Он вообще не хотел размышлять так серьёзно.

– Нонно, мне просто нужно было выпустить пар этим вопросом!

– Да я понял… Прошу. Выбирай. Пробуй.

– Всё?

– Да, всё.

Через полчаса он спросил.

– Ну-ну?

– Что – ну? …Ну, что сказать. Я пробовал. Разное. Всё не то.

– Ты искал что-то конкретное?

– Нет. Но. Я чётко знал, что хочу ощутить.

– Мммм… ну-ну?

– Опять искал. Терпкое, горькое, древесное, приторно-сладкое, химическое… Так можно и спиться! Потом просто остановился. Как-то непонятно протянул руку. И вот. Это именно оно.

Маттео взял ещё один бокал – прямо из Сервантеса – и налил дедушке.

Увидев бутылку, тот ничего не сказал. Но глаза – его глаза засияли гордостью. Вкус у ребёнка есть. Понимание – тоже. И, главное, чего? Себя!

– Ты догадался, что я имел в виду?

– Да, деда. Я всё понял.

– Будем подводить итог?

– В поиске главное не перестараться, чтоб не спиться.

– Пусть так.

Они вернулись к холстам. Дедушка продолжил картину, которую не мог завершить уже месяц. А Маттео как-то неожиданно быстро срефлексировал.

– Ахо! Какие цвета. Какая фактура.

– Ты понял, что это?

– Пытаюсь разобраться.

– Хочешь, расскажу?

– Да!

Не скрывая впечатления, раздув широко ноздри – это всегда означает радость и интерес – дедушка налил себе ещё бокал, и сел на ковёр прямо под картиной.

– Без сто грамм не разберёшься? – засмеялся Маттео.

–Перестань цитировать бабушку. За столько лет я начал верить, что эта фраза – истина. С ней – так точно.

– Видишь эти тёмные полосы?

– Да. А ещё я вижу, как они переходят в нежное спокойствие.

– Вот, нонно! Всё-таки, талант не пропьёшь!

– Я сейчас дам тебе по шее!

– Позже. Хочу рассказать.

– Ну-ну..?

– Это – терпкость. Твоё любимое вино – оно такое терпкое, что аж…

– Появляется оскома?

– Да. Но вот, что интересно. Через время ощущаешь неожиданную нежность фруктов, и, что самое интересное – как-то легко и непринуждённо расслабляешься.

– Судя по картине, постепенно.

– Очень. Когда я начал с тобой говорить сегодня, ты помнишь, что я спросил?

– Почему все женщины… как ты это сказал… «Такие».

– Да.

– Какой у нас умный ребёнок.

– Подожди. Послушай. Получается, терпкость – это не всегда плохо. Через неё нужно пройти.

– И ни от чего так не болит голова, как от приторно-сладкого шампанского.

– Ну, дед… Ну, хитрый… Поэтому… То, что они «такие» – не всегда плохо. Просто…они… Они этой своей «такостью» как бы щупают, каков он – мужчина?

– Да. Только с перегибающими лучше поосторожней. Всё должно быть… как-то гармонично. И эту гармонию невозможно увидеть глазами. Её чувствуешь. Собирая общую картинку из разных, не знаю…

– Нот.

– Даже если их не слышишь.

– Ну, или как с бутылкой вина. Если ты чувствуешь, что ищешь – то не ошибешься.

– Давай выпьем за то, что ты всё понял, – сказал дедушка, закуривая, – только момент. Когда вино с тобой совпадает – по невозможнообъяснимым факторам – если оно твоё, то у тебя даже оскомины не будет. Оно будет для тебя. А ты – видимо – для него… Кстати. Смотри. От моего вина у тебя была оскомина. У меня – нет. Твоё – для меня – хорошее, но я знаю, что могу справиться с более насыщенной палитрой. И это ни в коем случае не значит, что кто-то сильнее, а кто-то слабее. Это значит, что для каждого есть ему подходящее.

– Дед. А можно мне тоже, сигарету? Пожалуйста.

– Бери.

И тут в мастерскую приехала бабушка на своём тихом, незаметном фиате. Не подозревая о нашей мужской вечеринке, напевая любимую песню Мины, она решила – непременно сегодня – повесить занавески, которых здесь не было никогда в жизни.

– Я не поняла! – в сердцах вскрикнула бабушка – Маттео что, курит?!

Дед успел забрать мою сигарету, и сидел с двумя. Он растерялся, и сделал вид, что никого не слышал. Он так иногда придуривается. Скорее, частенько.

– Лучано! Я проверяла тебе слух, перестань делать из меня дуру!

– О, моя красавица пришла! А я не могу понять, что это за ангельская музыка разливается по мастерской.. Представляешь? А это твой голос… Нет. Это я курю.

– Обе?!

– Да. Разные. По очереди… – дедушка изобразил, как он курит то первую, то вторую, – Попробуй. Две самокрутки. Одна с трубочным табаком, другая – классическая.

– Не хочу я. И вообще. Отныне здесь курить нельзя. Здесь теперь будут занавески.

– А я не хочу занавески! – мгновенно начал заводиться дедушка.

– А ты посмотри, какие красивые!

– Я не хочу занавески!

– А я не хочу, чтоб ты курил!

– Я не хочу никаких занавесок! Это мастерская! Какие здесь занавески?!

– А я хочу попробовать сделать тут ещё красивее!

– Но мне всё красиво!

– А я хочу! – вообще бабушка у нас лапочка. Да ещё и очень воспитанная лапочка. Но с Дедушкой она всегда превращается в девочку-забияку. Так бывает. Что поделаешь…

– А я не хочу!

– А я – хочу!

В этот момент лишь бабушка и дедушка поняли – произошло то, что происходит в моменты недопонимания только у любяще-влюблённых.

– А я не хочу ссориться! – дедушка любовался её глазами, щупая руками едва ощутимые кружева, принесённые бабушкой.

– Ну, если ты не хочешь ссориться – давай мы повесим на неделю занавески. А я неделю не буду тебе напоминать, что пора сокращать курение. И оба друг другу уступим. И будем счастливы. Ты будешь счастлив, что я уступила тебе. А я буду счастлива, что ты уступил мне.

– Моя Аморе!

– Я тебя тоже люблю. И, всё-таки, Маттео курить рано.

– Я же говорю, что он не курил! – это было искренне, – как минимум потому, что тот просто не успел.

– Честно?

– Честно – расстроившись от этой правды, подтвердил бабушке внук. Снова и снова подтверждая самому себе, что хочет встретить любовь. Иначе – зачем вообще всё?