Читать книгу Мастерская Дракона - - Страница 3

Мастерская всегда была для Павла местом, где хаос обретал форму. Здесь, среди верстаков и штабелей досок, мир подчинялся логике чертежа и волокна. Но в последнее время в это пространство – пахнущее смолой, льняной олифой и старой стружкой – вплелся новый, чужеродный запах. Он не был древесным. Это был запах перегретого пластика и статического электричества от старого телевизора «Горизонт», который Виктор, напарник Павла, притащил из дома и водрузил на кронштейн в углу под самым потолком.

Телевизор работал постоянно. Его дребезжащий звук перекрывал даже визг циркулярной пилы, просачиваясь сквозь защитные наушники, как мелкая, всепроникающая пыль.

Павел стоял у своего верстака, работая над филенчатой дверью из ясеня. Ясень – дерево капризное, светлое, с резким, почти графичным рисунком. Он требовал чистоты. Павел аккуратно вел стамеской, снимая фаску, но его внимание то и дело соскальзывало к экрану, где мелькали кадры оперативной съемки: выбитые двери, разбросанные по полу книги, люди в камуфляже, прижимающие к стене немолодого человека в поношенном пиджаке.

– …в ходе масштабных антикультовых рейдов пресечена деятельность очередной ячейки, – вещал диктор поставленным, лишенным сомнений голосом. – Эксперты предупреждают: под маской благочестия скрывается угроза нашей духовной безопасности. Технологии промывки мозгов, используемые этими деструктивными организациями, направлены на разрушение основ государства и семьи…

Павел почувствовал, как стамеска чуть вильнула, оставив на светлом дереве едва заметный задир. Он остановился, тяжело дыша.

– Слышь, Паш, – Виктор выключил шлифмашинку и кивнул на экран. Его лицо, всегда красное от натуги и дешевого табака, сейчас выражало азартное любопытство. – Правильно их прижимают. Давно пора. Ишь, расплодились, как короеды в гнилом срубе. Молитвы свои шепчут, а сами, небось, на заграницу работают. Ты как думаешь?

Павел не поднял головы. Он взял притир и начал методично зашлифовывать испорченное место. Его молчание было привычным, но сегодня оно ощущалось иначе – как плотина, которая вот-вот даст течь.

– Я работаю, Вить, – сказал он. – Дверь надо сдать к пятнице.

– Да брось ты свою дверь! – Виктор подошел ближе, вытирая руки замасленной ветошью. – Ты посмотри, что говорят. «Духовная безопасность». Это ж серьезно. У меня у соседа племянник в такую контору залез, теперь мать родную не узнает, квартиру переписать хотел. Промыли мозги-то, а? Ты вот скажи, ты ж у нас человек начитанный, тихий… Неужто тебе не боязно, что такие вот рядом ходят? Молчат, улыбаются, а в голове – вирус?

В разговор вступил Степаныч, старый краснодеревщик, сидевший в другом конце цеха. Он редко участвовал в спорах, предпочитая мудрость старых инструментов и крепкого чая.

– Витя, ты бы потише, – Степаныч поправил очки на кончике носа. – Вирус не в голове, вирус в воздухе. Ты посмотри, как пыль летит. Вентиляцию опять не чистили. Дышать же нечем.

Степаныч посмотрел на Павла. В его взгляде не было осуждения, только усталая, все понимающая осторожность. Он знал, что Павел «из этих». Но сейчас Степаныч видел то, чего не замечал Виктор: Павел не просто молчал, он прятался.

– Да ладно тебе, Степаныч! – отмахнулся Виктор. – Ты вечно всё к вентиляции сводишь. А тут – эксперты! Гляди, профессор какой-то выступает. Весь в регалиях. Говорит, это как раковая опухоль. Если вовремя не вырезать – всему организму хана.

На экране действительно появился человек с бородкой и цепким взглядом – тот самый профессор Дворкин, чьи формулировки Павел уже выучил наизусть. Дворкин говорил о «ментальной гигиене» и о том, что «молчание адептов – это форма агрессивного сокрытия истины».

Павел чувствовал, как едкая пыль забивает ему легкие. Ему хотелось включить фуговальный станок, чтобы его рев заглушил этот вкрадчивый голос. Ему хотелось уйти в работу, раствориться в волокнах ясеня, стать частью этой древесины, которая не знает ни политики, ни страха. Но станок не спасал.

Слова вокруг него становились все гуще. Они липли к одежде, они скрипели на зубах. Виктор, подогреваемый телевизионным пафосом, продолжал:

– Вот ты, Паша, всегда молчишь. Слово из тебя клещами не вытянешь. А Дворкин этот говорит: «Кто не с нами, тот скрывает». Ты вот всё по правилам делаешь, не пьешь, не куришь, честный такой… А может, это тоже – маскировка? Может, ты тоже втихаря за «безопасность» нашу переживаешь по-своему?

Его молчание, которое всегда было для него формой скромности, вдруг стало тяжелым, как мокрый дубовый брус. Он понимал: каждое мгновение, пока он не поддакивает Виктору, пока не кивает в такт словам диктора, он совершает преступление. «Грех молчания».

– Вить, отстань от человека, – снова подал голос Степаныч, но в его тоне уже не было прежней уверенности. Он тоже чувствовал, как меняется плотность воздуха в мастерской. – Видишь, не идет работа у него. Пыль сегодня особенно едкая.

– Да я что? Я просто спрашиваю, – Виктор хмыкнул, возвращаясь к своему верстаку. – Просто странно это. Все говорят, вся страна обсуждает, а Иванов – как в лесу живет. Или боится чего, или…

Он не договорил, включив свою шлифмашинку. Мастерская снова наполнилась гулом, но для Павла тишина уже была разрушена. Он смотрел на ясень под своими руками. Красивое дерево. Но теперь оно казалось ему обнаженным, беззащитным перед этой оседающей грязью.

Он вспомнил метафору из Библии о семени, упавшем в терние. Терние в его реальности не было колючим кустарником. Это были эти звуки телевизора, этот вкрадчивый голос профессора, это подозрительное прищуривание коллеги. Они душили его, не давая дышать.

В углу телевизор продолжал надрываться. Диктор перешел к погоде, но фон не изменился. Та же тревожная музыка, те же интонации неизбежной борьбы.

«Если я промолчу сейчас, – думал он, – это молчание станет моей тюрьмой. Если я заговорю – оно станет моим приговором». Мастерская, его убежище, превращалась в комнату для допросов, где лампы светили слишком ярко, а воздух был пропитан подозрением.

– Паш, – Степаныч подошел к нему, когда Виктор отошел в курилку. Старик говорил почти шепотом, не глядя Павлу в глаза. – Ты бы… осторожнее. Витька – он не злой, но у него в голове сейчас только то, что из ящика льется. Время такое, понимаешь? Каждый хочет быть «чистым», а чистоту сейчас понимают как… как отсутствие тени. Ты слишком много тени отбрасываешь своим молчанием.

Павел посмотрел на Степаныча.

– Тень есть у всего, что имеет объем, Степаныч. Плоские вещи тени не отбрасывают.

Старик вздохнул, его плечи поникли.

– Объем сейчас не в моде, сынок. Сейчас в моде фанера. Тонкая, одинаковая, склеенная под прессом. Смотри, не подставься под этот пресс.

Степаныч отошел, а Павел остался один на один со своей дверью. Он глубоко вдохнул, и на мгновение ему показалось, что он захлебнулся этой невидимой, едкой взвесью. Он вспомнил слова Дворкина о «духовной безопасности». Для профессора безопасность была в стерильности, в отсутствии «чужих» волокон. Для Павла же безопасность была в корне, который уходит так глубоко, что никакая пыль на поверхности не может отравить источник.

День тянулся бесконечно. К вечеру мастерская погрузилась в сумерки, и только экран телевизора продолжал гореть холодным, мертвенным светом. Выходя из цеха, Павел обернулся. Виктор уже ушел, оставив телевизор включенным – «для фона», как он сказал. Степаныч сидел у окна, глядя на пыльные тополя.

Павел вышел на улицу. Воздух провинциального города был тяжелым от смога и запаха цветущей липы, но ему по-прежнему казалось, что он чувствует ту самую едкую пыль. Она была повсюду: в разговорах прохожих, в заголовках газет в киосках, в настороженных взглядах соседей.

***

– Паш, ты слышал? – Елена кивнула на экран, где профессор Дворкин, идеолог с аккуратной бородкой, рассуждал о необходимости «хирургического вмешательства в опухоль деструктивных культов». – Они говорят о вас так, будто вы прячете бомбы в подвалах.

Лена не разделяла веру мужа, но это различие не стало между ними пропастью: в их доме важнее были любовь, тишина, уважение и привычка слышать друг друга, а не одинаковые ответы на вопросы о Боге. К Павлу часто приходили друзья по вере, но это её не смущало ни на йоту. Она часто слышала их разговоры, находясь в соседней комнате, иногда прислушивалась, но больше ради того, чтобы понять, что именно так увлекает его в их общении.

– Мы не прячем бомб, Лена, – тихо ответил Павел, отставляя чашку чая. – Мы просто читаем ту же книгу, которую они запретили в своем переводе. Она прикоснулась к его руке.

– Дворкин сказал, что «конспиративное изучение литературы» – это признак врага. Они теперь и задернутые шторы считают преступлением.

Павел посмотрел на окно. За окном провинциальный город Н. зажигал тусклые фонари. Пыльные тополя стояли неподвижно. Мир вокруг оставался прежним, но смыслы в нем перевернулись: теперь обычная молитва на кухне в юридических протоколах называлась «продолжением деятельности запрещенной организации».