Читать книгу Последняя Игра Афродиты - - Страница 2

Ветер здесь был другим. Он не ласкал, не играл прядями. Он выл протяжно и одиноко, как струна, натянутая между миром и ничем. Он задувал под тонкий хитон Афродиты, обвивая холодом бедра, и она вздрогнула – не от холода, а от абсолютной, безличной чуждости этого места. Оно не признавало ее власти. Оно не желало ее. Здесь не было эха для ее смеха, отклика для ее слез.

А он сидел.

Спиной к ней. К бездне. К ветру. Сидел на самом краю отполированного уступа, и его поза не была позой отчаяния, созерцания или ожидания. Она была позой… присутствия. Как скала присутствует. Ни больше, ни меньше.

Ярость, еще тлевшая в ее груди, вспыхнула с новой силой. Какой-то смертный осмелился?.. Нет, не смертный. В нем не было смертной дрожи перед бездной. В нем не было ничего, что она могла бы распознать. И это бесило ее больше всего.

«Это место занято», – сказала она. Голос прозвучал резко, отрезая вой ветра. Ее привычный, медово-хрипловатый тембр, от которого содрогались сердца, здесь казался просто шумом.

Он не обернулся.

– Я знаю, – проговорил он. Голос был низким, ровным, без вибраций. Он не нес в себе ни угрозы, ни приветствия. Просто констатация.

– Ты знаешь? – она сделала шаг вперед, и песок, занесенный на каменные плиты, заскрипел у нее под босыми ногами. – Ты знаешь, кто я?

– Ты – тот, кто ищет убежища от последствий. – Он слегка повернул голову, дав ей увидеть профиль. Не молодой, не старый. Лицо, высеченное тем же ветром, что и скала под ним. Ни красоты, ни уродства. Просто… лицо. – Я не помешаю. Здесь достаточно места для двух уставших.

«Уставших». Слово кольнуло ее. Она не устала! Она была разгневана, унижена, полна презрения. Усталость – удел смертных и стариков.

– Я не устала, – выпалила она, и звучало это по-детски, что заставило ее внутренне содрогнуться. Она приблизилась еще, теперь стояла почти рядом, глядя на его спину, закутанную в простой, грубый плащ из не то кожи, не то выбеленного холста. – Я – Афродита. Киприда. Рожденная из пены. Ты должен пасть ниц.

Наконец он двинулся. Медленно, без суеты, развернулся к ней. И она увидела его глаза. Цвета мокрого песка перед штормом. В них не было ни страха, ни восхищения, ни даже любопытства. Была лишь глубокая, утомленная внимательность. Он окинул ее взглядом – с головы до пят, задержавшись на запястье, где еще виднелись красные полосы от сетей Гефеста, на разорванном хитоне, открывающем бедро, на спутанных, диких волосах. Он видел все – следы борьбы, гнева, позора. И это видение было таким же безоценочным, как взгляд врача на рану.

– Я вижу, – сказал он просто. – Тебя поймали. И выставили на посмешище. Это должно было быть болезненно для того, кто ценит поклонение.

Она застыла, словно ее ударили. Он не просто знал. Он видел. И говорил об этом так, как говорят о погоде.

– Кто… ты? – прошептала она, и в голосе впервые прозвучала не властность, а настоящая растерянность.

– Меня зовут Эон, – ответил он. – И я пришел не за поклонением, Афродита. Я пришел за твоим поясом.

Тишина, воцарившаяся после этих слов, была гуще воя ветра. Афродита услышала собственное сердцебиение – громкое, глупое, человеческое.

– Мой… пояс? – она невольно коснулась руки талии, где под тканью лежал теплый, живой металл, источник ее власти, ее оружие и украшение. И вдруг засмеялась. Резко, нервно. – О, боги! Итак, ты все же не лишен желаний? Ты хочешь его для себя? Для того, чтобы наконец-то зажечь в себе страсть? Или, может, для какой-нибудь земной девчонки, что не смотрит на тебя? – Она сделала шаг ближе, и теперь аромат ее кожи – морская соль, кипарис и нечто сладкое, невыразимое – должен был достичь его. Она наклонилась, чтобы ее губы оказались рядом с его ухом. – Я могу дать тебе то, что дает пояс, без всякого пояса, Эон. Зачем тебе игрушка, если можно получить саму богиню?

Она положила ладонь ему на плечо. Ее прикосновение заставляло расцветать сады и начинать войны. Оно было теплым, живым, обещающим целую вселенную наслаждений.

Но ни одна его мышца под грубой тканью не дрогнула. Он медленно поднял свой взгляд и встретился с ее глазами. Так близко. И в его взгляде не вспыхнуло ни огня, ни смятения. Лишь… легкая, научная отстраненность, словно он наблюдал интересное, но предсказуемое природное явление.

– Ты пытаешься соблазнить меня, – констатировал он. – Это твой первый инстинкт. Как у змеи – ужалить. Ты думаешь, это сработает, потому что это всегда работало. Но я не пришел за этим.

Он аккуратно, без грубости, но с неумолимой твердостью, снял ее руку со своего плеча. Его пальцы были теплыми, сухими и ужасающе нейтральными.

Афродита отшатнулась, как от ожога. Не от отвращения, а от шока. Ее оружие, ее суть – были проигнорированы. Не отвергнуты с криком, как это делал целомудренный Артемид, не осуждены с презрением, как Гера. Просто… сочтены нерелевантными. Как если бы луч солнца попытался «соблазнить» глухую скалу.

Впервые за всю свою бесконечную жизнь она почувствовала ледяную щель тревоги под ногами. Не гнев. Не ярость. Тревогу. Кто этот человек, перед которым она – всего лишь шум?

– Зачем тебе пояс? – ее голос звучал чужим, без привычных обертонов. – Что ты собираешься с ним сделать?

Эон снова повернулся к бездне, словно их разговор был исчерпан.

– Мир болен, Афродита, – сказал он задумчиво, глядя в пустоту. – Болен страстью. Болен желанием, которое никогда не насыщается, болью, которая не учит, и кратким наслаждением, за которым всегда следует пустота. Твоя игра зашла слишком далеко. Колесо нужно остановить. А для этого… мне нужен ключ. Твой пояс.

Она стояла позади него, дрожа от непонятной ей самой смеси чувств. И впервые за этот долгий, унизительный день, позабыв про Гефеста, Ареса и смех Олимпа, Афродита почувствовала настоящий, леденящий душу страх.