Читать книгу Семь дней до плахи - - Страница 3

Боярин Матвей Савельевич Ляпунов – опытный царедворец. Он пережил три царских гнева, две опалы (недолгих, но унизительных) и одного дядю, удавленного по приказу Грозного. Он знал двор, как старый штурман знает карту с мелями и подводными камнями. Его опыт учил: чтобы выжить, нужно не только знать, где стоять, но и когда дышать.

Один из немногих, кто ещё осмеливался мягко возражать царю. Его возражения никогда не были вызовом. Это была тонкая хирургия слов. Когда царь, в припадке ярости, приказал высечь целый городской посад за дерзость одного купца, Ляпунов не кричал «Нельзя!». Он, опустив глаза, тихо говорил:

– Государь-батюшка, воля твоя свята. Да токмо посадские – они же твои же кормильцы, подати платят. Покалечишь их – казна обеднеет, а враги твои, ливонцы, тому только обрадуются. Не лучше ли на купца одного гнев обрушить, а посад – милостью покрыть? Так и страх будет, и прибыль цела.

Как-то раз царь, бросая на стол опричный донос, сказал:

– Видишь, Матвей? Все кругом изменники! Все!

Ляпунов, не глядя на донос:

– Вижу, государь. И чернь сию, иудами помрачённую, казнить надобно. Да только… истинный змей, что яд под твой трон подкладывает, от шума всегда в стороне сидит. Шумиху-то он и устраивает, чтобы самому в тени остаться.

Так он не отрицал «измену», но перенаправлял подозрительный взгляд царя с толпы на одного, конкретного, часто выгодного для Ляпунова, врага.

Был он известен и своей честностью. На московском дворе это означало не «не брать взяток», а «держать слово». Если Ляпунов что-то пообещал – золотом или молчанием – он это исполнял. Это делало его неудобным, но ценным. С ним можно было иметь дело. Мелкие бояре шли к нему с тяжбами, зная, что он не станет их обманывать в угоду сильному.

Однажды опричник из ближней свиты Малюты потребовал у него в «дар» родовую икону. Ляпунов не отказал наотрез, но сказал:

–Икона не моя. Она рода моего. Давай пойдём к государю, изложим дело. Если он скажет – моя воля над родом и твоя воля над святыней – так и быть.

Опричник, не желавший выносить склоку на свет, отступил. Честь Ляпунова осталась неприкосновенной, а враг был повержен без единого крика.

Умеренные взгляды. Для него опричнина была страшной ошибкой, а земские бояре – такими же алчными и глупыми, какими были до неё. Он не желал возврата старого порядка, но и не принимал нового ужаса. Его идеалом была сильная, но законная власть царя, ограниченная мудрым советом «лучших людей», куда он, конечно, включал и себя. Он был консерватором не по любви к старине, а по страху перед хаосом.

Пытался лавировать между опричниной и земщиной. Это был его ежедневный, смертельный танец. Для опричников он был «своим сукиным сыном» – его нельзя было тронуть без приказа царя, но и доверять ему было нельзя. Он мог передать Малюте какую-нибудь пустую сплетню о земских, чтобы отвести глаза, но никогда не давал имён. Для земских он был «царёвым глазом и нашим щитом». К нему приходили за защитой, а он, в свою очередь, мог сказать в нужный момент царю: «Боярин такой-то верно служит, я наблюдал». Он брал взятки с обеих сторон, но не за действие, а за бездействие или за нужное слово в ухо государю. Зачастую Матвей думал: «Псы царя думают, что я их карта в игре против земских. Земские думают, что я их голос в опочивальне государя. А я – лишь стена, которая пытается не дать этим двум бешеным быкам разнести весь хлев вдребезги. Пока держусь. Но трещины уже пошли…»

Его исчезновение стало катастрофой для всех именно потому, что он был не просто честным человеком. Он был живым, хрупким балансом. С его уходом тончайшие нити договорённостей, молчаливых соглашений и сдержанной вражды порвались, выпустив на волю чистую, неприкрытую ненависть.

Всех насторожило: был ли он похищен, бежал или убит?