Читать книгу Путь героя - - Страница 4

Ночь в горах была не темнотой, а отсутствием. Отсутствием света, звуков, даже воздуха – он был разреженным, ледяным и безвкусным. Ни звёзд, ни луны – лишь сплошной чёрный бархат неба, придавленный к зубчатым гребням вершин. Их мир сузился до круга света от одного факела, выхватывающего из мрака корни, камни и скользкий хвойный ковёр под ногами.

Герой, как слепой крот, чувствовал путь кожей – уклон, плотность грунта, направление ветра. Он искал не просто укрытие, а ловушку наоборот – место, где их не найдут, не достанут, не услышат. Таким местом оказалась щель между отполированной временем скальной плитой и гигантским, давно рухнувшим стволом кедра, заросшим метровым слоем мха. Это была не пещера, а природная ниша, уютная в своей первобытной надёжности. Сюда не долетал свист ветра, разрывавший плащи на перевале. Здесь царила глухая, тёплая, почти утробная тишина.

Костер разгорелся быстро, прогнав сырость и отбросив на мох танцующие тени. Ия, сбросив промокший плащ, сразу взялась за котёл – её движения вокруг огня были точными, почти ритуальными. Готовка была её суверенной территорией, единственным навыком, принесённым из прошлой жизни, из рук матери. Он никогда не вторгался сюда. Это была её малая толика контроля в их кочевом существовании.

Запах тушеной дичины с кореньями медленно наполнял нишу, смешиваясь с ароматом хвои и дыма. Он сидел, прислонившись к скале, и смотрел, как она мешает суп длинной деревянной ложкой. В её сосредоточенном лице, озарённом пламенем, не было и следа той пустой маски, что он вынес из форпоста. Была занятость. Была жизнь. И это делало предстоящее в тысячу раз страшнее.

– Завтра спустимся с хребта, – начал он, голос его прозвучал громче, чем хотелось, нарушая тишину. – К полудню должны выйти к развилке. А там… будет Таверна.Он сделал паузу, давая ей понять, что это не просто слова. Это – название собственное, налитое смыслом.

– Есть правила. Первое: ты наденешь маску и не снимешь, пока мы не миновали это место. Второе: поверх своего – мою старую рубаху. И не смей её «проветривать».

Ия подняла на него глаза, брови поползли вверх.

– Опять? Мы же проходили такие места. Я буду молчать, голову опущу…

– Это не «такие места», – перебил он резко. – Это – место. Гнилое болото, где всё, что ползает на двух ногах, давно сожрало в себе всё человеческое. Я называю их демонами.

– Демонами? – она отложила ложку, её интерес был искренним. – Но демоны… ты же говорил, это твари, чудища. Не люди.

– Чудовища бывают разные, – он не отводил взгляда от её рук, от ложки, от чего угодно, только не от её вопрошающих глаз. – Одни – с клыками и когтями. Другие – с улыбкой и кинжалом за спиной. Вторые хуже. Они помнят, что когда-то были людьми, и ненавидят за это тех, кто ещё не забыл. Твоё лицо… твоя молодость для них – как красная тряпка для быка. Напоминание о том, чего у них нет и никогда не будет.

Она покраснела, но не от смущения, а от возмущения.

– И что? Из-за этого мне в твоих потных лохмотьях ходить? Один раз, помнишь, в той забегаловке, из-за того что я просто села рядом, нам…

– Один раз! – его голос сорвался, прозвучав как хлопок бича в тишине. Он взял себя в руки, выдохнув. – Один раз тебе повезло встретить дурака, у которого в голове ещё теплилась сентиментальная глупость. На Перекрёстке дураков не бывает. Там выживают циники, психи и хищники. Ты для них – лань, забредшая в клетку к тиграм. Моя вонючая рубаха – это попытка сделать из тебя… ежа. Неаппетитного, колючего.

Она надула губы, явно оскорблённая сравнением, но спорить не стала. Слишком уж серьёзным было его лицо.

– Ладно… маска и рубаха. А дальше что? Там же, наверное, стены, стража…

– Там болото, – поправил он. – Гигантское, зелёное, всасывающее. А в центре него – таверна, как гнойник на теле. К ней ведут десять дорог. Узких, как коридоры. Идти по ним можно только по одному, в строго своё время. И только по самой дороге. Шаг в сторону – и болото тебя проглотит навсегда. Ни деревьев, ни кустов. Только трясина и эта каменная ниточка.

Он говорил, и перед его внутренним взором вставала знакомая картина: унылая, плоская топь под низким свинцовым небом, и над ней – длинные, серые щупальца дорог, сходящиеся к чернеющему на горизонте деревянному гнезду. Его дом. Его прошлое.

– Это… твоя школа? – тихо спросила Ия, уловив что-то в его интонации.

– Недалеко оттуда, – кивнул он, не отрицая. – И да, твоё слово «выродки» подходит им как нельзя лучше. Это земля без короля, где правят десять кланов убийц. А таверна – нейтральная территория, где они иногда делят сферы влияния или заказывают друг другу смерти.

Тишина повисла между ними, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев. Ия разливала суп по мискам, её движения стали медленнее, обдуманнее.

– Зачем нам туда? – наконец выдохнула она главный вопрос.

– Потому что на восток есть только один путь через эти горы. И он лежит через то болото. Другого нет.

– А на восток… зачем нам на восток?Он посмотрел на неё, и в его глазах впервые за этот вечер промелькнуло нечто, кроме суровой необходимости. Что-то похожее на… план.

– На востоке есть город. Не крепость, не трущобы. Город с библиотеками, садами и академиями. Там тебя могут научить не только тому, как убивать зайца или чуять опасность. Там учат управлять, строить, понимать. Там можно найти… место. Не просто кров. Дом.

Слово «дом» прозвучало странно, почти неловко на его языке. Ия замерла с полной миской в руках.

– Ты… хочешь отдать меня в учёбу?

– Я хочу дать тебе выбор, – поправил он. – Выбор, которого у меня никогда не было. А для этого тебе нужны знания. И безопасные стены, чтобы их получить.

– А ты?

– Я останусь. Пока ты будешь учиться. У меня… там есть дела. И дом, за которым присматривает старый друг.

Он не стал говорить о статусе графа. Это было неважно. Важно было другое – вектор, цель, свет в конце туннеля, который он мог ей показать. Чтобы ужас Перекрёстка был не бессмысленным испытанием, а тяжёлой, но необходимой платой за будущее.

Ия молчала долго, переваривая не столько суп, сколько лавину информации. Потом подняла на него глаза, и в них светилось не детское восхищение, а сложная смесь благодарности, страха и новой, взрослой ответственности.

– Пять лет… это долго.

– Это – жизнь, – сказал он просто. – Твоя жизнь. Не та, что началась в пепле. Другая.

Он допил свою похлёбку, и разговор иссяк. Осталась лишь ночь, огонь и тяжёлое, общее знание о завтрашнем дне. Знание, что они добровольно идут в пасть к демонам – не для того, чтобы сражаться, а для того, чтобы проскользнуть. Чтобы купить ценой этого риска шанс на иную судьбу.

Герой затушил костер, оставив тлеть ночью. Во тьме их убежища было слышно лишь их дыхание и далёкий, тоскливый вой ветра над перевалом – последний звук чистого, пусть и сурового, мира. Завтра начнётся иное.

Утро встретило их не солнцем, а рассветом – холодным, мутно-серым, безрадостным разлитием света по восточным склонам. Воздух, ещё вчера звонкий и острый, теперь был тяжёл и влажен, отдавая прелью низин. Они шли молча, герой – на полшага впереди, его взгляд постоянно сканировал тропу, вернее, то, что от неё осталось: каменистую осыпь, перемежающуюся с чахлыми, кривыми соснами.

С каждым метром вниз менялось всё. Исчезал хрустальный звон горных ручьёв, сменяясь тихим, вязким журчанием воды в моховых кочках. Смолистый запах хвои вытеснялся терпкой, сладковатой вонью гниющих растений и влажной земли. Исчезали птицы. Наступала тишина болота – не мирная, а настороженная, полная скрытой жизни, которая затихала при их приближении.

Герой время от времени останавливался, подавая Ие короткие, рубленые команды, которые та уже понимала с полуслова:– Камень. Скользко.– Здесь – тень. Держись её.– Чуешь? Запах серы. Близко.

Они вышли к «нулевой точке» – условной границе, где горный склон окончательно расползался в плоское, зелёно-бурое месиво топей. Перед ними, как стена, стоял запах – густой, сложный, непереносимый: затхлая вода, разложение, дым далёких костров и что-то ещё… металлическое, кровяное. Воздух Перекрёстка.

Здесь, у последнего сухого камня, он остановился.– Всё. Меняйся.

Ия, без возражений, сняла свой плащ, потом – относительно чистую рубаху. Надела его старую, пропотевшую насквозь за неделю перехода, с вытертыми до дыр локтями и застарелыми, неотстирываемыми пятнами крови и грязи. Рубаха висела на ней мешком, но в этом был смысл – скрыть любые намёки на фигуру. Потом она достала из его рюкзака простую холщовую маску-балаклаву, закрывающую лицо до переносицы, и натянула её. Из-под капюшона теперь торчали только два узких прорези для глаз – недоверчивых, синих, но уже лишённых детской открытости.

Он окинул её быстрым, оценивающим взглядом. Похоже на мальчишку-подсобника, бредущего за своим хозяином. Не идеально, но лучше, чем ничего.– Помнишь легенду?– Немой. Сирота. Твой подручный, – отчеканила она, голос из-под маски звучал приглушённо.– Хорошо. Ни жестов, ни взглядов в сторону. Ты – тень. Поняла?

Она кивнула. В её позе читалась не игра, а сосредоточенная готовность к роли. Урок прошлых ошибок был усвоен на костях.

Сам он лишь стянул плащ потуже, нахлобучил капюшон, скрыв лицо. Он и так был здесь призраком, человеком без прошлого. Теперь его сопровождал ещё один, меньший призрак.

Дорога началась неожиданно – узкой, вымощенной неровными, потрескавшимися плитами тропой, которая утопала в трясине по обе стороны. Это была не дорога в привычном смысле. Это был мост, брошенный через кишащее, живое нутро болота. Шириной – на два шага. По краям – ни перил, ни обочины. Только зыбкая, пузырящаяся жижа цвета запёкшейся крови и гниющей зелени.

Они ступили на плиты. И в тот же миг мир окончательно перевернулся. Чистый горный ветер сменился неподвижным, удушающим зноем, несущим миазмы. Тишину сменил гул – не звук, а давление на барабанные перепонки. Отдалённые крики, лязг металла, хриплое пение, доносившиеся будто из-под земли и с неба одновременно. И свет… небо здесь было не серым, а жёлто-бурым, как синяк, и сквозь эту пелену пробивался тусклый, больной свет, не отбрасывающий чётких теней.

Шли они недолго, но каждый шаг давался с напряжением. Дорога изгибалась, но ландшафт не менялся: бесконечное болото слева и справа, редкие островки чахлого тростника, и везде – следы. Обрывки верёвок, оброненные монеты, пятна, похожие на ржавчину, но слишком тёмные и вязкие.

А потом они увидели силуэты. Впереди, по соседним, едва видным сквозь туман дорогам, двигались тёмные фигуры. Одни – поодиночке, крадучись, как хищники. Другие – группами, но их строй был лишён дисциплины, это была скорее стая. У некоторых в руках мерцали фонари – тусклые, жёлтые, как глаза болотных тварей. Никто не смотрел по сторонам. Все взгляды были устремлены в одну точку на горизонте, куда сходились все десять дорог.

И она выросла перед ними не постепенно, а материализовалась из тумана, как кошмар.

Таверна на Перекрёстке.

Это была не постройка, а нарост. Гигантское, многоярусное скопище гнилого дерева, жести и камня, вросшее в единственный твёрдый остров посреди трясины. Она напоминала не то крепость, не то трущобу, вывернутую наизнанку. С десятка покосившихся башенок реяли тряпичные флаги – десять разных, мрачных геральдик кланов. Огни в окнах горели неровно, будто подмигивая. Со стен свисали какие-то тросы, лестницы, деревянные галереи. А звук… это был сплошной, животный рёв. В нём нельзя было выделить отдельные голоса, песни или крики – это был шум жизнедеятельности огромного, больного организма. Рыгание, хохот, звон стекла, визг, приглушённые удары, монотонная, унылая музыка. И запах. Теперь он был осязаем – смесь перегара, дешёвого табака, пота, экскрементов, жареного мяса и того сладковатого, трупного духа, что шёл от самого болота.

Ия замерла. Даже под маской было видно, как напряглось её тело. Она не испугалась. Она была ошеломлена. Такого концентрированного, откровенного ада её сознание ещё не вмещало.

Герой тронул её за локоть, коротким, не допускающим дискуссий движением направляя к краю дороги, где у самого въезда на остров ютился маленький, обнесённый частоколом теремок – пост регистрации. Перед ним, в полном молчании, стояла небольшая очередь. Люди в очереди не походили на путников. Они походили на товар, на расходный материал – потрёпанные, молчаливые, с пустыми глазами.

– Стой здесь, – прошептал он так тихо, что звук потонул в общем гуле. – Не двигайся. Не смотри ни на кого. Я вернусь.

Он оставил её, прижавшуюся к частоколу, и быстрым, уверенным шагом направился не к окошку, а прямо к двери теремка. По пути его рука скользнула под плащ, и он достал не монеты, а небольшой, тусклый металлический жетон с выбитым знаком – стилизованным молотом, разбивающим камень. Эмблема Кузницы. Пропуск.

Его отсутствие длилось три минуты. Для Ии – три вечности, в течение которых на неё смотрели. Взгляды были разными: равнодушными, оценивающими, голодными. Один коренастый тип с лицом, изрубленным шрамами, даже сделал шаг в её сторону, губы растянулись в беззубой усмешке. Она вжалась в стену, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Но трогать её не стали. Правила. Даже здесь они были.

Он вышел из теремка, лицо его под капюшоном было непроницаемо.– Придётся ждать. Наша дорога занята. Идут навстречу, – бросил он, подходя.Ия, забывшись от напряжения, открыла рот, чтобы спросить что-то. Вопрос так и не успел вылететь.Щёлк.

Быстрый, точный удар пальцем по лбу, прямо через маску. Не больно, но ошеломляюще. Напоминание. Ты немая.Она аж присвистнула от неожиданности, издав «Ммпф!»– Нас вызовут, – сказал он уже спокойнее, расшифровав её мысль. – Пойдём в зал ожидания. Сиди тихо.

Он повёл её не к главному зданию, а к одной из приземистых, шумных построек во дворе – большой, пропахшей дымом и пивом беседке, больше похожей на клетку. Здесь, в этом предбаннике ада, их ждала первая настоящая проверка на прочность.

Беседка оказалась не залом ожидания, а клеткой для зверей перед выпуском на арену. Деревянный навес, сколоченный кое-как, пропускал сквозь щели тусклый, больной свет. Воздух внутри был густым – от пара человеческих тел, перегара, дешёвого дыма местной травы, от которого слезились глаза.

Здесь сидело человек двадцать. Они не были очередью. Они были скопищем. Кто-то молча пялился в стену, опьянев не от выпивки, а от усталости и безнадёги. Кто-то вполголоса, с маниакальным блеском в глазах, спорил о несущественном. Двое в углу тихо, без эмоций менялись ударами, проверяя друг друга на прочность – не драка, а разминка, как змеи, пробующие жала. Один высокий тип с лицом, наполовину скрытым татуировкой, методично чистил ногти кривым кинжалом, и каждый скребущий звук заставлял Ию вздрагивать.

Герой провёл её вдоль стены, к скамье почти у самого входа. Посадил спиной к углу, откуда она могла видеть всю беседку и дверь. Сам же встал в двух шагах от неё, у другого косяка, развернувшись спиной к залу. Его поза была небрежной, но каждая мышца в ней была настроена, как струна. Он стал живой дверью между ней и этим скопищем.

Именно в этот момент она заметила, что на его лице появилась тёмная бандана, скрывающая всё, кроме глаз и куска лба. Она не видела, когда он успел её надеть. Будто его облик адаптировался к среде сам собой, как маскировка хамелеона. Теперь из-под капюшона смотрели только синие, ледяные глаза, скользящие по беседке невидящим, но всё замечающим взглядом.

Он рассчитывал на короткое ожидание. Расчёт был ошибкой. «Занятая дорога» означала не просто задержку. Это означало, что кто-то важный или с большим «грузом» движется по их трассе. А значит, ждать могли долго. Время в беседке текло иначе – густо, тягуче, пропитанное агрессией, ищущей выхода.

Этот выход нашёлся быстро. К Ие.

Трое. Они подошли не сразу, а вынырнули из дыма и полумрака, будто порождение самой атмосферы места. Все трое – одного типа: опухшие от дешёвого самогона лица, грязная, дорожная роба, мутные, блуждающие глаза. Они пахли потом, рвотой и безнаказанностью. Их интересовала не она, а её молчание, её маленькая, скрюченная фигурка в углу – слабость, выставленная напоказ.

Один, самый рыхлый, с лицом, напоминающим испорченное тесто, присел на корточки перед ней, так близко, что запах от него ударил в лицо даже сквозь маску.– Чего, птенец, притих? – его голос был сиплым, булькающим. – Иль язык проглотил?Его приятель, тощий, с нервным подёргиванием щеки, хихикнул и потянулся, чтобы дёрнуть её за капюшон.– Давай, покажись, не стесняйся…

Их третий, молчаливый и самый крепкий, просто стоял сзади, перекрывая отступление, наблюдая за своим вожаком с тупым одобрением.

Герой видел это периферическим зрением. Его внимание в этот миг было отвлечено другим – к нему самому подвалил четвертый, здоровенный детина с бычьей шеей, недовольный тем, что кто-то «перегораживает проход». Он уже тянул свою лапину, чтобы толкнуть героя в плечо со словами: «Эй, хромоногий, проход не загораживай!».

Ситуация сложилась в секунды. Два фронта. Прямая угроза ей и косвенная – ему. Его мозг, выдрессированный в Кузнице, проанализировал варианты быстрее, чем глаз успел моргнуть. Приоритет: Ия. Угроза у неё – прямая, физическая, немедленная.

Он не стал разворачиваться к быку. Он проигнорировал его. Вместо этого его тело качнулось в сторону Ии, движение было резким, но плавным. Его рука, будто плеть, мелькнула в воздухе. Он не ударил «тесто». Он отстранил его. Короткий, жёсткий удар ребром ладони по предплечью, тянущемуся к Ие. Раздался сухой щелчок, и тот с воем отдернул руку, хватая себя за локоть.

– Руки прочь, – произнёс герой. Его голос не повысился. Он был ровным, плоским, как лезвие топора. Но в нём звучала не угроза, а констатация факта. Следующее прикосновение будет стоить тебе конечности.

В этот момент лапа «быка» всё же опустилась ему на плечо. Грубо, с силой.

И всё сорвалось с тихих, скрипучих рельсов.

Герой не стал отбиваться. Он использовал импульс. Резко подавшись вперёд под толчком, он вырвался из захвата, сделав полуоборот, и локтем, коротко и жестко, встретил солнечное сплетение навалившегося на него громилы. Тот ахнул, воздух вышел из него со свистом. Это был не нокаут, но пауза, момент потери контроля.

Этого момента хватило. «Тесто», злобно завыв, рванулось вперёд, уже не к Ие, а к нему, размахивая здоровой рукой. Тонкий попытался помочь, делая выпад сбоку. Молчаливый третий, наконец, сдвинулся с места.

Драка вспыхнула не как пожар, а как цепная реакция. Первый удар, второй, третий. Кто-то из сидящих в беседке, задетый летящим телом, вскочил с проклятием. Кто-то, увидев потасовку, решил «помочь» – не ясно кому, просто чтобы вмазать. Стакан полетел в стену. Крики стали громче, сливаясь в единый, животный рёв.

Герой оказался в центре небольшого вихря. Он не дрался – он парировал, бил на опережение, создавал пространство. Его движения были экономичными, жестокими в своей эффективности. Он ломал пальцы, хватившие его, бил по коленным чашечкам, отправлял в нокаут точными, хлёсткими ударами в челюсть. Он старался не убивать. Он создавал препятствия из человеческой плоти, чтобы держать между собой и Ией хоть какой-то буфер.

Ия вжалась в угол, глаза за маской бешено бегали, пытаясь следить за мелькающими в дыму фигурами. Она видела, как его плащ мелькал, как падали тела, как кто-то с размаху врезался кулаком в стену в сантиметре от её головы. Она не кричала. Её парализовало не страх, а гиперфокус. Она следила за ним. Он был её единственной точкой отсчёта в этом хаосе.

Но хаос имеет свойство расти. К первоначальной тройке и «быку» присоединились ещё двое, потом ещё. Кто-то, увидев лёгкую добычу, потянулся уже к её рюкзаку. Она инстинктивно рванулась, чтобы прикрыть его, и в этот миг потеряла из вида учителя.

Удар пришёл сбоку. Не по ней. По её защитнику.

Какой-то детина с обезьяньими руками, воспользовавшись тем, что герой отбивался от двух других, нанёс ему с размаху удар кулаком, обмотанным тряпьём с металлическими костяшками. Удар пришёлся висок, но герой в последний миг успел отклониться. Косточки скользнули, задев маску на его лице и… её.

Раздался сухой хруст. Не кости. Маски.

Её маска, сбитая ударом, сползла на подбородок. Одновременно его бандана порвалась, обнажив нижнюю часть лица – жёсткий, перекошенный в гримасе ярости подбородок со шрамом.

И в этот миг кто-то из дерущихся, отшатнувшись, увидел её. Увидел не мальчика-подручного, а девичьи губы, острый подбородок, испуганные глаза.

– Нихера себе расклад! – прохрипел он на всю беседку, смесью удивления и восторга. – Мужики, да тут баба среди нас бродит!

Эффект был мгновенным, как удар током. Драка не прекратилась. Она изменила вектор. Теперь не просто свалка. Теперь – охота. Взгляды, полные тупой злобы, вдруг вспыхнули другим, более древним и страшным огнём. Хаотичное движение тел начало упорядочиваться, кристаллизуясь вокруг одного угла, где она сидела, с сорванной маской, с лицом, белым от ужаса.

Герой, с окровавленным ртом, увидел это изменение. Он рванулся к ней, отшвырнув двух на пути, но их уже было слишком много. Они не нападали на него все сразу – они отрезали, мешали, лезли под ноги. Он бил, ломал, отшвыривал, но на смену одним приходили другие. Его оттеснили в тот же угол, прижали к стене. Он встал перед ней, спиной к ней, превратившись из атакующего в живой баррикад. Его руки были быстры, но против десятка голых рук и примитивного, но яростного желания – он был бессилен. Они окружали их, как стая гиен, уже чувствуя запах лёгкой добычи.

Ия смотрела на его спину, на вздрагивающие от напряжения плечи, на кровь, стекающую по его шее. Впервые за все годы она увидела на его лице, на том куске, что был виден, не ярость, не холод. Она увидела безысходность. Ту самую, что была когда-то на лице её отца у порога их дома. Осознание того, что ты не справляешься. Что стену проломят.

И в этот миг, когда чья-то костлявая рука уже протянулась поверх его плеча, чтобы вцепиться в неё, воздух прорезал звук.

Не крик. Не звон оружия.

Горн. Боевой горн. Короткий, резкий, пронзительный сигнал, знакомый до боли любому, кто прошел Кузницу. Сигнал «отбой». Сигнал власти.

Звук сработал, как хлыст. Дерущиеся замерли, будто окаменев. Те, что лезли на героя, отпрянули, озираясь с внезапным, животным страхом. В дверном проёме беседки, заливаемые грязным светом снаружи, стояли фигуры. Не просто люди. Солдаты. Одетые в тёмное, безликое, с закрытыми лицами. Они стояли неподвижно, но их поза, их молчаливое присутствие говорило яснее любых криков: игра окончена. Пришли хозяева.

Свалка рассосалась за секунды. Обитатели беседки, понурив головы, отползали в тени, стараясь стать невидимыми. В центре, среди опрокинутых скамеек и тел, остались лишь двое: он, всё ещё прикрывавший её собой, и она, прижавшаяся к его спине, с открытым, искажённым страхом лицом.

И тогда из-за сплошной стены солдат вышел один. Не такой, как они. Человек в тёмно-бордовом плаще с капюшоном, на груди которого горел жёлтый символ из трёх полос. Он шёл не спеша, его сапоги из чёрной кожи гулко стучали по деревянному полу. Он подошёл на расстояние вытянутой руки и остановился. Его лицо, покрытое сетью бледных шрамов, было спокойно. На губах играла лёгкая, неуловимая улыбка. Его глаза, светлые и холодные, были прикованы не к Ие, а к герою.

– Вот так встреча, – произнёс незнакомец, и его голос был удивительно мягким, почти дружеским. – Совсем не ожидал тебя тут встретить.

Он сделал паузу, и улыбка исчезла, сменившись деловитой строгостью.

– Так-так-так. Прошу, проследуйте за мной. Я помогу вам привести себя в порядок.

Это не было предложением. Это был приказ, облечённый в вежливую форму. И за его спиной стена из безликих солдат дышала молчаливым согласием.

Герой выдохнул. Это был не вздох облегчения. Это был звук тяжёлой, вынужденной капитуляции. Он медленно опустил руки, которые всё ещё были сжаты в кулаки. Повернулся к Ие, положил руку ей на плечо – жест одновременно защитный и направляющий.

Их путь к выходу из беседки пролегал сквозь строй. Солдаты стояли неподвижно, но их взгляды, сквозь узкие прорези масок, были прикованы к ним, особенно к ней. Снаружи, во дворе таверны, воцарилась неестественная, зловещая тишина. Все звуки веселья, драки, жизни – стихли. Будто гигантская рука накрыла это гнездилище шапкой. Только ветер шелестел тряпичными флагами на башнях.

Ия шла, чувствуя, как её учитель ведёт её не просто к главному зданию. Он вёл их из стихийного, животного хаоса – в хаос упорядоченный, холодный и куда более страшный. К людям, которые знали его имя. К прошлому, которое наконец-то их настигло.

Поднимаясь по узкой, скрипящей лестнице главного здания, Ия пыталась уловить хоть что-то в лице своего учителя. Но его профиль, освещённый прыгающим светом факелов в железных держателях, был каменным. Только мускул на скуле ритмично вздрагивал – тикали невидимые часы его терпения. Рука его на её плече не давила, но была твёрдой и не позволяла отстать ни на шаг.

Незнакомец шёл впереди, его плащ мягко колыхался. Он не оглядывался, будто был абсолютно уверен, что они последуют. Его солдаты растворились в темноте коридоров и двора, но Ия чувствовала их присутствие на своей спине – десятки невидимых, колючих взглядов.

Их привели не в общую залу, а в боковой флигель. Воздух здесь был другим – пахло не перегаром и потом, а воском, старым деревом и сушёными травами. Тишина была густой, давящей.

«Приведите себя в порядок, – сказал он, наконец обернувшись. Его взгляд скользнул по разбитой маске Ии, по крови на её губе, задержался на лице героя. – Мальчика твоего подлечат. А мы с тобой… поговорим. Когда будешь готов».

Дверь захлопнулась за Ией. Комната была маленькой, почти кельей: кровать, стол, таз с чистой водой и полотенце на табурете. В окно, забранное толстой решёткой, лился бледный свет начинающегося утра, смешиваясь с жёлтым отсветом фонарей снаружи. Ия машинально подошла к воде, смочила тряпку, стала оттирать с рук грязь и чужую кровь. Руки дрожали. В тишине отдавался каждый удар сердца.

В дверь постучали негромко, почти вежливо. Вошла девушка. Та самая, с клеймом. Она несла небольшой деревянный ларечек. Без слов, жестом попросила Ию сесть. Её движения были точными, быстрыми, лишёнными всякой эмоции. Холодные пальцы коснулись переносицы Ии, проверяя кость. Больно дёрнуло, но Ия сдержала стон. Девушка кивнула, достала из ларца склянку и пучок сушёных листьев.

«Не сломано, – её голос был тихим, плоским, как поверхность воды в колодце. – Разбита губа, ушиб. Пожуй это. Кровь остановит и боль уймёт».Она протянула Ие листья, её взгляд на мгновение встретился с её взглядом. В зелёных глазах не было ни жалости, ни любопытства. Была лишь глубокая, беспросветная усталость. Ия увидела на её тонкой шее, чуть ниже уха, чёткий, багровый шрам – три переплетённые полосы. Клеймо. Не татуировка – именно шрам, выжженный или вырезанный.

Девушка закончила, собрала свои вещи и вышла. Ия услышала, как снаружи щёлкнул засов. Не стража у двери – сама дверь оказалась запертой. Она подбежала к окну. Решётка была монолитной. Вид открывался на внутренний двор, теперь пустынный и мёртвый. Та самая беседка, где всё началось, стояла поодаль, похожая на развороченный скворечник. По двору, не спеша, прохаживался часовой. Его силуэт был безликим и неподвижным, как тень.

Она была пленницей. Уютной, чистой, но пленницей. Мысли метались, как пойманные птицы: «Форд… Друг? Почему тогда эта плен? Что они говорят сейчас? Что он расскажет? Что он… скроет?».

Комната напротив была другой. Просторной, почти пустой. Большие окна в противоположной от входа стене заливали её холодным светом предрассветья. На стенах – тёмно-бордовые гобелены с тем самым символом-трилистником. В камине, который занимал половину стены, потрескивали сухие, отборные поленья, но тепло от них не рассеивало лёд в воздухе.

Герой и его старый знакомый сидели у одного из оконных столов. Между ними стоял медный чайник и две пустые кружки. Форд разливал чай, его движения были неторопливыми, почти церемонными. Лицо его, иссечённое шрамами, казалось спокойным. Но глаза, светлые и пронзительные, не отрывались от гостя.

– Давно не виделись, Викен. Или можно просто Ви? – начал незнакомец, голос его звучал тепло, по-дружески.

Викен молчал. Он сидел, откинувшись на спинку стула, но в его позе не было расслабленности. Это была поза зверя, оценивающего ловушку. Его взгляд, холодный и тяжёлый, был устремлён в окно, будто он высчитывал расстояние до горизонта.

– Я ожидал кого угодно здесь встретить, но только не тебя, – продолжил незнакомец, лёгкая улыбка тронула его губы. – Да главное, в такой-то момент. Я отдыхал, оплатил целый день с парой прелестниц… А тут ты. Так что теперь ты мне должен, старый друг.

– Я здесь ненадолго, – наконец произнёс Викен, не меняя позы. Голос его был низким, без интонаций. – Говори, что тебе нужно. Закончим этот спектакль.

Улыбка на лице незнакомца не дрогнула, лишь в глазах промелькнула искорка чего-то жёсткого.

– Форд, говори дело. Кончай этот цирк, – Викен повернул голову, и их взгляды скрестились.

Форд медленно поставил кружку. Звук фарфора о дерево прозвучал неожиданно громко.

– Хорошо. Цирк, говоришь? – его голос потерял всю теплоту, стал ровным, деловым. – Мы тебя искали. Долго. А тут ты сам пришёл в наши руки. Ты понимаешь, что мы тебя не отпустим? Предательство. Дезертирство. Нарушение Кредо.

Он перечислил это, как бухгалтер зачитывает долговую расписку.

– За последнее – изгнание. Вернёшься на земли клана – смерть. За первые два… – Форд сделал театральную паузу, – казнь. Немедленная. Хотя кому я рассказываю? Мы с тобой оба в своё время приводили приговоры в исполнение. Только в этот раз весь этот список – твой.

Викен не моргнул.

– По идее, я должен был убить тебя на месте, как только наши взгляды встретились во дворе, – Форд отхлебнул чаю.

– Но клан сейчас… нестабилен. Старик доживает последние дни. Власть валяется под ногами. И я, как ни крути, сейчас тот, кто её почти что подобрал. Мой лагерь – сильнейший. Так что, по факту, твоя жизнь сейчас в моих руках. Пока что.

– Подсуетился, – скрипнул Викен, и в уголке его рта дрогнуло подобие улыбки. Не дружеской. Признающей факт.

– Это да. Так что привело? – Форд снова стал «дружелюбным».

– На восток. Через горы – только этот путь.

– Интересно. А девчонка? – Форд наклонился вперёд. – Если товар, куплю. Дороже любого восточного князька. Нос поправим, не страшно.

– Она не товар, – ответил Викен резко, впервые изменив тон. – Ученица. Нашёл в вырезанной деревне. Взял с собой.

Форд откинулся на спинку стула, и на его лице расцвела неподдельная, почти детская удивлённость.– Ничего себе! Дружище, а дорога тебя изменила. Ты, который без колебаний… А тут взял в воспитание. И как, получается?

– Время покажет.

– Кстати, – поднял палец Форд, – сказал «вырезанной». Не совсем так. Иначе девочка была бы мертва.

– Доебался до слова, – выдохнул Викен. – Не меняешься.

– Ой, ну зачем так грубо! Вот тут ты тоже не изменился. Слушай, оставайся на ночь. Я всё оплачу. Отдохнёте. Завтра поток на восток меньше – уйдёте без очереди. Рядом со мной вам ничего не грозит.

– А если кто настучит, что ты меня не убил? – спросил Викен, глядя ему прямо в глаза.

– Здесь со мной только проверенные. Большинство – наши же, с курса. Можешь с ними поболтать, – Форд махнул рукой. – Но, Ви… Пока только здесь, со мной, ты можешь не прятаться. В других местах, даже увидишь меня – беги. Иначе драться будем насмерть.

– Понял.

– А как стану главой – подниму вопрос о реабилитации. Может, и вернёшься, если захочешь, – сказал Форд, и в его голосе снова прозвучала та самая, почти наивная надежда, что Викен помнил с курса.

Разговор растянулся на несколько часов. Чай сменился крепким, горьким вином. Они касались воспоминаний учёбы, скупых рассказов Викена о дороге. Но висевшее в воздухе главное никуда не девалось.

– Слушай, Викен, – наконец спросил Форд, став совсем серьёзным. – Почему ты ушёл? Всё же было. Влияние ты набирал. И в один день – оборвал.

Тишина повисла тяжёлой пеленой. Викен смотрел на пламя в камине.– Понял, что сила, которую в нас вковали, – это не только инструмент для чужих приказов. Ею можно менять что-то. По своей воле. А в клане ты – марионетка. Последние годы… политика клана была против тех, кто меньше всех заслуживал смерти. На последнем задании я отказался. Командир пригрозил… и кинул в меня топор. Чуть в голову не попал. Меня переклинило. Я его убил.

– Не переживай, так тому ублюдку и надо, – тихо, но с неподдельной злостью сказал Форд. – Каждую жертву пытал, хоть Кредо и запрещает. Подонок был хуже любой мрази. Я часто думал… Повторить твой поступок. Уйти. Искать себя. Использовать силу для чего-то своего. Но… испугался. Не знаю, как жить в большом мире один. Умею только убивать. Вот и остаюсь. А как стану главой… направлю весь гнев клана туда, куда надо. На настоящую мразь.

Он тяжко вздохнул, хлопнул ладонью по столу и поднялся.– Ладно. Отдыхай. Вам с девчонкой комнату с одной кроватью? – На его лице снова появилась та ухмылка, знакомая Викену с юности.

– С двумя, балда.

– Как скажешь. Тебя проводят. До встречи, друг.

Дверь закрылась. Викен остался один в огромной, тихой комнате. Он сидел неподвижно, слушая, как за дверью стихают шаги Форда, смешиваясь с далёким, приглушённым смехом откуда-то из глубин здания. Лёгкая, горькая улыбка тронула его губы. Друг. Всё так же наивен и так же опасен. Играл в свои игры, даже не подозревая, что сам уже давно – главная фигура на чужой доске.

Через несколько минут в комнату вошли двое в масках. Молча проводили его по длинному, слабо освещённому коридору к двери, за которой ждала Ия. Прежде чем зайти, он на мгновение остановился. Из дальнего конца коридора доносился тот самый смех Форда и весёлые, испуганные визги. Он покачал головой и толкнул дверь.

Ия сидела у окна, уставившись в сереющий двор. На столе перед ней стояли пустая тарелка и бокал. Она обернулась, когда он вошёл, и её лицо, бледное и испуганное, на миг осветилось слабым подобием облегчения.

– Как нос? – спросил он, снимая разгрузку и плащ.

– В порядке. Лечила та девушка… со шрамом.

– Отлично. Завтра выдвигаемся. Готовься ко сну.

– Я не усну! – вырвалось у неё, голос дрогнул. – Ничего не понятно! Кто он? Почему мы здесь? Что будет?

Викен медленно сел напротив неё, устало потер переносицу. Тень от решётки падала на его лицо, разделяя его на полосы света и тьмы.

– Спрашивай.

Ия выпалила вопросы, один за другим. Он отвечал скупо, но честно. Про Форда. Про дружбу. Про клан. Про убийство командира – отца Форда. Про то, что ищут его за предательство. Про то, как им повезло наткнуться именно на Форда.

– Твой друг знает? Про отца? – спросила она, глаза её стали огромными.

– Знает. Благодарен. Его отец был тварью. Форд его не признавал. Но стыдно всё равно.

– И… мы путешествуем из-за этого?

– Ха, нет, – он усмехнулся, и это была усталая, невесёлая усмешка. – Не из-за этого.

Он рассказал про символ, про статус, про шрамы-клейма. Каждое слово било по её представлению о мире, как молот по стеклу. Когда он закончил и велел спать, она лишь кивнула, подавленная.

Но сон не шёл. Она лежала, ворочалась, и новый вопрос горел в груди. Она встала и подошла к шторке, за которой он лежал.

– Дядь… а как та девушка стала… собственностью?

– Плен. После набега на поселение. Наш клан самый воинственный здесь.

– Шрам у неё… красноватый.

– Значит, недавно. Она наверняка ещё и красивая? Опиши.

Ия, морщась, описала: тонкая, бледная, светловолосая.

– Из соседнего клана, – заключил он после паузы. – Живут в пещерах. Светят особым камнем. Красиво там. Был.

Его голос прозвучал странно – отстранённо, почти ностальгически.

– Теперь спи. Завтра рано вставать.

Ответы, вместо того чтобы успокоить, породили новые вихри мыслей. Но тело, измотанное адреналином, взяло своё. Ия заснула, уткнувшись лицом в подушку, в позе, напоминавшей эмбрион.

Викен не спал. Он лежал на спине, руки за головой, и слушал. Тишина в коридоре была неестественной, нарочитой. Он знал эту тишину. Тишину засады. Он слышал, как где-то далеко скрипнула половица под чьей-то осторожной ступнёй. Как приглушённо звякнуло оружие. Он смотрел в потолок и ждал. Рассвет был ещё далеко. А ночь в таких местах всегда принадлежит охотникам. И теперь он точно знал – Форд, даже будучи «другом», никогда не отпустил бы его просто так. Не по законам клана. Не по законам этой земли. Разговор у камина был лишь передышкой. Перемирием перед бурей.

Он закрыл глаза, делая вид, что спит. Его дыхание стало ровным и глубоким. Но каждый нерв, каждая мышца была натянута струной. Он ждал щелчка засова, скрипа двери, шепота в темноте. Он ждал, когда прошлое, в лице старого друга, сделает свой последний, неизбежный ход.

Снаружи, за решётчатым окном, последние звёзды гаснут в поднимающемся с болот тумане. Глубокая ночь подходит к концу, уступая место серому, неверному рассвету, который обещал не свет, а лишь продолжение тьмы.