Читать книгу Я сделала все правильно - - Страница 2

Она проснулась, не сразу понимая, где находится. Сначала было только ощущение тяжести в руках и неприятное, вязкое давление в плечах, как будто тело долго удерживало себя в слишком собранном, неестественном положении и теперь требовало объяснений и наказания за эти мучения. Лоб упирался в собственные сложенные руки, под ними ощущалась шероховатая поверхность бумаги, и лишь спустя несколько секунд сознание догнало простое и почему-то неловкое объяснение: она уснула за столом, над раскрытым журналом, не успев ни закрыть его, ни откинуться на спинку стула, словно боялась позволить себе даже эту малость.

Глаза сфокусировались медленно. Строки находились слишком близко, буквы распадались, но одна запись всё равно пробивалась сквозь это расплывчатое зрение – не потому, что была важнее других, а потому, что стояла последней, на самом краю ночи, там, где обычно уже ничего не должно было происходить.

03:45.

Ушибы мягких тканей лица, рук. Сдавление шеи. Ссадины.

Палата 223.

Проживает: ул. Менделеева, 17, детский дом № 1.

Она задержала взгляд именно на этой строчке – «Детский дом № 1», – и поймала себя на посторонней, почти раздражающей мысли: почему его вообще так назвали, первым, если в городе он был единственным. Как будто заранее предполагалось продолжение – второй, третий, – будто это не исключение и не трагическая ошибка, а система, просто ещё не разросшаяся до своих настоящих размеров.

Город тоже когда-то был другим. Большим, шумным, живым, рабочим – с заводами, сменами, праздниками, с ощущением, что у всего есть направление и смысл. Теперь он проживал смутное, вязкое время, в котором зарплаты платили чем угодно, кроме денег, а человеческая жизнь стоила меньше тысячи долларов, не в переносном смысле, а вполне буквально, по слухам, по обрывкам разговоров, по тому, как быстро о ней переставали говорить.

Мысли наслаивались одна на другую, беспорядочно, уводя в воспоминания, сожаления и непонимание. Она так и не выяснила, пропало ли что-нибудь у той блатной пациентки. Разум почти автоматически подсовывал успокаивающую версию: скорее всего, нет. Если бы что-то действительно исчезло, разговор уже давно шёл бы с начмедом, с правильными интонациями, с фразами о дисциплине и намёками на то, что «такой беспорядок» будет компенсирован из чьей-то зарплаты. Но это объяснение не приносило облегчения, оно просто занимало место, не позволяя выходнуть.

Она не выяснила и самого простого – имени девочки.

Ночью это казалось допустимым. Тогда было важно другое: напоить её сладким чаем, накормить котлетой, оставшуюся с ужина, который она так и не успела съесть. Имя можно было спросить потом. Как и всё остальное. Ночью всегда казалось, что потом будет время.

Милиция не ответила. Детский дом – тоже. В журнале остались пустоты, которые следовало заполнить: во сколько звонила, сколько раз, какие ещё данные можно уточнить. Всё это предстояло сделать утром – в нормальное, дневное время, когда у всего есть телефоны, регламенты и ответственные лица.

Она поднялась и посмотрела на часы.

5:50.

Коридор был ещё тихим, но уже не пустым: за дверями палат слышалось осторожное шебуршание, кашель, чьё-то неуверенное передвижение. Она всегда любила это время – промежуточное, не принадлежащее ни ночи, ни дню. В нём ещё можно было на секунду поверить, что ситуация под контролем, пусть даже формально, пусть даже ненадолго.

Сонная медсестра прошла мимо, направляясь в процедурную, зевая и поправляя халат. Больница просыпалась медленно, нехотя, словно не до конца соглашаясь взять на себя то, что произошло за ночь.

Она машинально посмотрела на своё запястье – и остановилась.

Браслет был на месте. На внутренней стороне одного из звеньев темнело крошечное пятнышко, слишком маленькое, чтобы его можно было заметить случайно, и слишком отчётливое, чтобы сразу списать на грязь или тень. Она провела по нему подушечкой пальца. Потом сильнее. Пятно не исчезло.

В животе возникло короткое, неприятное, почти физическое отвращение, как будто она прикоснулась не к металлу, а к чему-то чужому и недопустимому. Металл был холодным и гладким, и именно это делало пятно особенно неуместным, словно оно не имело права здесь находиться. Вслед за отвращением пришло резкое, узнаваемое чувство, которое она уже испытывала, при котором кровь перестаёт быть просто следом и становится доказательством, а не фантазией.

На секунду ей показалось, что она уже видела нечто подобное раньше, но не на металле, а на коже, и в тот же миг внутри сжалось то самое старое, безымянное напряжение, при котором главное – не сделать еще хуже, не выдать себя, не спровоцировать ещё больший ущерб.

Это не может быть кровь, – подумала она слишком быстро.

И тут же поймала себя на том, что не уверена, зачем вообще формулирует это как оправдание.

Она опустила руку и пошла по коридору.

223-я палата находилась недалеко. Решение положить девочку именно туда ночью казалось ей тогда единственно возможным, а значит правильным. Она не имела права её отпустить после того, что увидела. К тому же в палате лежала Елена Сергеевна.

Первый человек, которого она встретила в отделении в 1992 году, когда пришла сюда практиканткой – растерянная, с колотящимся сердцем и руками, которые не слушались. Именно Елена Сергеевна тогда без лишних слов показала, как держаться, как не теряться, как не выдавать страх. За два года они сдружились. В 1994-м Елена Сергеевна уехала в Чечню. Вернулась уже другой, с сердцем, которое больше не выдерживало прежних нагрузок, с двумя инфарктами и привычкой воевать теперь не с людьми, а с собственным давлением. С тех пор она ложилась к ней на лечение регулярно.

Доктор тихо открыла дверь палаты.

Кровать, на которой должна была лежать девочка, была идеально заправлена. Слишком идеально. Простыня без складок, подушка на месте, тумбочка пустая. Ни одного признака, что здесь кто-то провёл ночь.

Как будто здесь действительно никого не было.

Елена Сергеевна спала.

– Елена Сергеевна, – негромко сказала она.

Та приоткрыла глаза и посмотрела на неё без удивления.

– Что случилось?

– У вас ночью… девочка была. Вы её видели?

Елена Сергеевна нахмурилась, словно всерьёз обдумывая вопрос.

– Нет, – сказала она после паузы. – Никого не было. Ты, наверное, устала.

И это «наверное» застряло внутри, не находя себе места.

В процедурной медсестра ответила почти так же – слишком быстро:

– Детей ночью не было.

Она уже отвернулась, но затем, словно спохватившись, добавила тише:

– Вас ночью эта вызывала? Всё ей что-то мерещится. И вам опять что-то показалось…

Слово «опять» задело сильнее, чем следовало. Был один случай, давно, когда она не настояла, решив, что тревога преувеличена. Тогда всё обошлось. По крайней мере, официально.

Этого было слишком мало, чтобы зацепиться, и слишком много, чтобы забыть.

Да, больные иногда уходили сами. Такое случалось. Разум настойчиво подсовывал это логичное, удобное, профессиональное объяснение. Но оно не успокаивало. Напротив, усиливало тревогу, потому что за ним неизбежно следовал следующий вопрос: а если я ошиблась? И хуже, а если нет?

К семи пришла заведующая – собранная, властная женщина, которую боялись и уважали одновременно. Начался обычный рабочий день: обход, назначения, короткие разговоры. Больница наполнилась голосами, и в этом шуме мысль о девочке начала отступать. Она не исчезала, а именно отступала, как нечто, не получившее санкции на существование.

Заведующая пролистала журнал и задержала взгляд на ночной записи.

– И зачем тебе это? – сказала она, не поднимая головы. – Если её никто не видел.

Фраза была произнесена спокойно. И именно поэтому прозвучала как приговор. В голове помимо воли пронеслись обрывки картин, не связанных в последовательность, но от этого ещё более навязчивых. Тёмный подъезд, лестничный пролёт, где легко оступиться; чья-то рука, сжимающая горло слишком уверенно, будто это уже делали не в первый раз; протокол с формулировками, в которых всё будет звучать аккуратно и безлично: поступила, покинула, дальнейшая судьба неизвестна.

И следом другое, еще более липкое: лица коллег, короткие взгляды, осуждение за спиной, вопросы, заданные уже после – когда станет известно, что девочка была здесь. Почему не настояла? Почему отпустила? Почему не подняла шум? И самое опасное из возможного: а не потому ли, что испугалась ответственности?

Эта мысль застряла глубже остальных как подозрение, которое она сама не была готова сразу отвергнуть.

Доктор ничего не стала исправлять. Только дописала: во сколько звонила, куда именно, и что ребёнок покинул больницу самостоятельно. Формулировка выглядела безупречно. Профессионально. И от этого становилась почти невыносимой.

Единственной, кто действительно видел девочку, оставалась блатная пациентка. Мысль о разговоре с ней вызывала физическое сопротивление. Тем более что та уже успела пожаловаться на то, что доктор «не обеспечивает спокойное лечение» и что «на дежурствах у неё постоянно что-то происходит».

– Потерпи, – сказала заведующая после обхода. – Она скоро выпишется. Даже у меня на неё управы нет. А ты иди домой, отдохни.

Доктор кивнула.

Уже выходя из отделения, она снова посмотрела на браслет.

Пятнышко было на месте.

И теперь оно было единственным, что не соглашалось исчезнуть вместе со всем остальным.