Читать книгу Последний герой. Том 10 - - Страница 2

– Ещё как кружится, – недовольно проговорил пациент. – Давайте уже задавайте ваши вопросы, – фыркнул он, закинув ногу на ногу, всем своим видом демонстрируя пренебрежение.

– А давайте без «давайте», – сказал я. – Погибли люди. У вас, между прочим, на даче. Рассказывайте с самого начала: что, как, зачем. Может, все вместе принимали и успели наркотики спрятать? Чем вы там наширялись, что никто ничего не почувствовал?

– Что вы себе позволяете? Мы ничего не употребляли! – резко сказал Сагада. – Можете посмотреть мой анализ крови. Всем сделали – всё чисто.

– Посмотрим, – кивнул я. – Я просто не верю, что взрослые люди в пятницу вечером собрались… почитать стихи.

– Это не просто стихи, – холодно ответил поэт. – Это сама… жизнь. Вам не понять.

– Ладно, сама жизнь, – поморщился я. – Скажите мне лучше, почему «Мёртвая поэзия»? Почему ваш клуб так называется? Вы что там, суицидные настроения распространяете?

– Я ещё раз повторяю, молодой человек, – церемонно скривил губы Сагада, – у нас настоящие поэты. С большой буквы… Мы члены Союза писателей.

– Понятно, что члены, – хмыкнул я. – Так почему «мёртвая»-то?

– А вы догадайтесь, – вопросительно уставился он на меня.

– О как, – сказал я. – В шарады будем играть, да? Шарады Сагады? Нет уж, догадываться не буду. Рассказывайте, а то поедем разговаривать в другое место, не посмотрю на ваше головокружение.

– Мёртвая, потому что в современном мире поэзия умирает, – спокойно ответил он. – Как явление. Никто больше не читает стихи. Поэзия не издаётся, не продаётся, не востребована. Её место заняли хайп, блогеры, рэп и пустая говорильня. Сегодня люди перестали чувствовать слово, перестали искать смысл. Мы – последние, и мы пытаемся это удержать. Поэтому наш клуб и называется «Мёртвая поэзия». Это не культ смерти, как вы до такого додумались… Это крик о том, что жива она только в нас. Мы хотим вернуть поэзии внимание, возродить её суть, напомнить массам, что в рифме живет душа.

– Понятно, – сказал я. – Всё у вас не просто так, всё со смыслом, да?

Он промолчал, только отвернулся к окну.

– Так кто мог дощечку на дымоход положить? – спросил я. – Угрожал кто-то? Какие мысли есть?

– Понятия не имею, – сказал поэт, чуть подняв подбородок. – Мы обычные, интеллигентные люди. Просто чуточку более творчески утончённые и образованные. Возможно, кого-то и задевает наша эрудиция, наш кругозор… но я сомневаюсь, что…

– Стоп, стоп, стоп, – перебил я. – Корней Поликарпович, давайте со словоблудием закончим. Говорите прямо, кто мог это сделать? У вас есть враги? Кто мог желать смерти вам или вашим, так сказать, членам клуба?

– Да никто, – пожал он плечами.

– Хорошо, спрошу по-другому. С кем у вас конфликты?

– Ни с кем, – ответил он уверенно.

– Вот прямо уж так и ни с кем, – усмехнулся я. – А я вот сижу рядом, и у меня уже конфликт к вам зреет.

– Что вы хотите этим сказать? На что вы намекаете? – дернулся поэт.

– Хочу сказать, что не бывает у нас белых и пушистых, особенно поэтов. Они всё близко к сердцу принимают.

– Ну да, да, – кивнул он. – Есть такое. Душа поэта более ранимая.

– Так вот, ранимый ты мой, – сказал я. – С кем ругался?

– Ну… разве что только с бывшей женой, – растерянно пробормотал Корней Поликарпович. На лице его промелькнула тень тревоги – мимолётная, но выдавшая всё.

– Бывшей? В разводе? – уточнил я.

– Нет, мы в процессе. Но я так говорю – бывшая, потому что мы с ней уже… ну, не того, сами понимаете.

– Ага, – кивнул я. – Если поэтически выражаться – прошла любовь, завяли помидоры.

– Это звучит вульгарно, а не поэтически, – поправил меня поэт.

– Без разницы, – отмахнулся я. – Зато красиво. Так вот, давайте уточним, в чём ваш конфликт с бывшей?

– С моей стороны никакого конфликта нет, – произнёс он.

– А с её?

– Ну, знаете ли, у неё-то вообще есть любовник. И она не скрывает своих отношений с ним.

– Стоп-стоп. Вы сначала с ней разбежались, помидоры завяли, так сказать, а потом появился любовник? Или вначале появился этот любовничек-росток, а потом начали вянуть ваши помидорки?

– Ну, странная у вас аллегория, – хмыкнул поэт, – но скорее – второе.

– Ага, то есть жена вам изменила, и потому вы расходитесь?

– Как не прискорбно это признать – да.

– Почему прискорбно? Это жизнь. Бывает.

– На кого она меня променяла! – вспыхнул поэт. – Он даже не знает, кто такая Ахматова!

– Ну, признаться, я лично тоже с ней не знаком, – сказал я, – но это к делу не относится. Подробней, подробней, товарищ Сагада. Подробности мне выдавайте.

– А что тут говорить? – махнул рукой он. – Они живут в моей квартире. Хотят её забрать. Мы судимся сейчас, делим имущество. Я вынужден ютиться на даче, которую вы видели. А квартира – в центре города, сталинская застройка, высокие потолки, лоджия. Но я не отдам. Я не сдамся. Я буду судиться до последнего.

– Ага, квартирный вопрос, значит, у нас тут нарисовался, – протянул я. – А вот это уже интересней. Адрес вашей супруги скажите-ка? И как зовут её любовника?

Он не стал спорить и всё это назвал.

* * *

Дозвониться до супруги Сагады, Елены Александровны, я почему-то не смог – она упорно не брала трубку. Решил поехать сам, по тому самому адресу, который дал мне её бывший муженёк, рогатый поэт.

Дом находился в центре города. В этот дневной час двор пустовал. Я позвонил в домофон – тишина, никто не ответил.

– А вы к кому? – скрипнул голос за спиной.

Я обернулся – подошла любопытная бабулька.

– В тринадцатую квартиру, – сказал я.

– В тринадцатую? – переспросила она. – А зачем?

– Полиция, – ответил я.

– О, полиция! – обрадовалась старушка, закивала, пожёвывая губы, которые периодически полностью прятались в рот. – Давно пора! Я вот звонила вчера, весь вечер участковому звонила, вызывала. Так ведь никто и не приехал! Сказали: «Некогда, бабушка, вызовов много». А у нас тут скандалят люди.

– Кто скандалит? – спросил я.

– Ну как кто?.. – старушка сделала круглые глаза. – Вот, в 13-й квартире, – зашептала бабулька, наклоняясь ко мне. – Вот это Ленка, значит, и мужской голос какой-то. Ох, дрались! Тарелки бились, что-то бухало, падало… А потом как хрясь – и катится, катится… медленно так катится. Вы уж разберитесь, товарищ мильцанер. Может, там что-то такое происходит.

– Разберёмся, – сказал я. – Вы только дверь мне откройте.

– А, да конечно! Только я не с этого подъезда, я с соседнего. Но за стенкой всё слышала. Сейчас я Петровне наберу.

Она деловито нажала три кнопки на домофоне. Гудок, треск, потом из динамика послышался старческий голос:

– У аппарата!

– Петровна, это я! Я милицию привела!

– Зачем мне милиция?

– Тьфу ты, ну ты! Да не тебе милиция, в тринадцатую квартиру!

– Ну так и идите в тринадцатую.

– Так ты нам дверь открой, глухая тетеря!

– А… ну сейчас.

Раздался щелчок, писк и щёлканье домофона – дверь разблокировалась.

– Спасибо за бдительность и содействие, – сказал я.

– А я тут подожду вас, – кивнула бабушка и села на заснеженную лавочку. – Спрошу потом, что там произошло.

– Так холодно же. Хоть в подъезд бы зашли.

– Нет, в подъезд не пойду. Там Петровна – как языками зацепишься, так только к вечеру расцепишься. А дела так и стоят. Я тут подожду.

– Ну ладно, – кивнул я и пошёл.

Взобрался по лестнице, поднялся на нужный этаж. Тринадцатая квартира. Как ни странно, рядом с дверью звонка не было. Я постучал, и дверь вдруг приоткрылась. Странно.

Раз так, я сперва прислушался. В квартире слышалось лёгкое шебуршание, но никто не торопился выйти.

– День добрый! – громко сказал я в щель. – Полиция!

Никакой реакции.

– Эй, хозяйка! – повысил я голос.

Послышалось движение, будто кто-то скользнул по полу.

– Да что там происходит… – пробормотал я, распахнул дверь и шагнул внутрь.

В ту же секунду замер.

В дверном проёме через коридор виднелась нога. Голая лодыжка на полу, изящная женская икра, на ступне надет короткий носок.

Я выхватил пистолет и метнулся вперёд.

В зале, на полу, лежала женщина средних лет. Глаза широко распахнуты. Кожа уже покрывалась розоватым налётом трупных пятен – начальная стадия.

Если бы не этот розоватый оттенок кожи и не открытые глаза, я бы решил, что она просто спит прямо на полу, в халате. Нет, она была мертва. Но кто-то ведь шевелился.

Я прошёл в другую комнату – и тут с кухни громыхнуло.

Быстрее! Вперёд!

Я рванул туда, заскочил внутрь. Окно распахнуто настежь, штору колыхало холодным воздухом. Цветок, стоявший на подоконнике, сметён на пол, горшок разбит, земля рассыпана по линолеуму.

Я выглянул в окно – второй этаж. Внизу, под самым подоконником, на притоптанном снегу виднелись следы. И убегающая фигура быстро удалялась в сторону гаражей.

На этой стороне окна выходили не на оживлённую улицу, а в глухие дворы – дальше массив гаражей, пустырь, переулки.

– Стоять! – рявкнул я, вскинул пистолет… и тут же опустил. Чёрт, если даже попаду – кто он такой? Какое имеет отношение к трупу?

Я сунул оружие в кобуру. Первая мысль – бежать через подъезд, выскочить наружу. Но это потеря времени. Он уйдёт.

Полсекунды на размышление, и решение принято.

Прыгаю в окно.

Этаж хоть и второй, но сталинские потолки – высокие. До земли прилично. Но я всё равно прыгнул.

Приземлился на обе ноги, сделал перекат по снегу, гася инерцию. Вскочил, отряхнулся на ходу и рванул следом.

Фигура мелькнула за гаражами.

Я чуть запоздал – потерял драгоценные секунды. Отстал шагов на пятьдесят. Да ещё и снег пока скользкий, я пару раз пробуксовал, матюкнулся.

«Эх, – пронеслось в голове, – строгие ботинки – совсем не для бега… Были бы кроссовки – другое дело».

Но бежать пришлось в том, что было. Я ускорился, пересёк двор, проскочил проулок, ворвался в гаражный массив. Один ряд, второй. Где же он?..

Огляделся. Тишина. Пусто.

– Чёрт… – выдохнул я. – Убежал.

Но нет, не мог он так быстро исчезнуть.

Я опустил взгляд в землю, и заметил следы, свежие, чёткие, уходят в сторону. Пустился по ним. Тропка вела между рядами, потом нырнула в узкую щель между гаражами – туда, где один к другому не примыкал плотно, оставляя пространство, забитое битым стеклом, бутылками, мусором и обрезанными ветками от гаражной поросли.

Я вытащил пистолет, снял с предохранителя. Дёрнул затвор, тот лязгнул, загоняя патрон в ствол.

– А ну, выходи! – крикнул я в черноту щели. – Или стреляю!

– Не стреляйте! – раздался голос. – Пожалуйста, не стреляйте! Я сдаюсь!

– Вышел сюда! – рявкнул я. – С поднятыми руками! Дёрнешься – стреляю!

* * *

Я ходил по кабинету, мерил шагами от окна до двери. Шульгин сидел на диванчике, молчал. Перед моим столом, на стуле, сгорбившись, с закованными в наручники руками, сидел задержанный.

– Итак, Речкин Тимофей Олегович, – проговорил я. – Зачем побежал?

– Ну вот, – вздохнул Речкин, – вы уже думаете, что это я её убил, да? Я Лену убил? Нет… я, между прочим, любил её.

– Так любил, что, когда я сказал, что из полиции, ты сиганул в окно. Разбил цветок, прыгнул со второго этажа.

– Я боялся! – выкрикнул он. – Испугался! Это страшный человек!

– Кто страшный человек? – уточнил я. – Я?

– Нет, её бывший муж! Ну, как бывший – они ещё не в разводе. Он мог это подстроить специально. Он тогда, когда мы с Леной открылись ему, сказал, что жизни нам не даст, что мы сгинем. Что он всё для этого сделает.

– Корней Поликарпович так сказал? – переспросил я. – Этот поэт современности, литератор, хозяин рифм? Так сказал?

– Да, он поэт. Ну а что? Разве поэт не может быть убийцей? – возмутился Речкин. – Вот сами подумайте!

– Думаю, Тимоша, – сказал я. – Но пока факты говорят обратное. Я нашёл труп Елены Сагады. Дверь открыта настежь. А ты, Тимофей Олегович, на месте преступления. И пытаешься убежать от правоохранителей, забился между гаражами.

– Выглядит… так. Но я думал, это её муж подставил меня! – перебил он. – Тем более, мы вчера с ней ругались. Так, что пух и перья летели – все соседи наверняка подтвердят.

– Уже подтвердили, – сказал я сухо. – Заверено.

– Вот! – оживился он. – Я же и говорю. Я, значит, пришёл домой.

– Домой? – уточнил я. – Это, вроде как, квартира супругов Сагада?

– Ну… я там живу, да, – кивнул он. – Мы в процессе раздела имущества были. Ну они, то есть… Зашёл, увидел её… хотел полицию вызвать, но не решился. Думал, а вдруг подумают на меня. Ещё вспомнил бабку из соседнего подъезда – она всё слышит, вечно подглядывает. Она вчера проскрипела, что вызовет участкового и скажет, будто я Ленку убиваю, медленно, с побоями и криками. Но это просто… так кажется через стенку.

Он поднял глаза, вздохнул.

– И тут заявляетесь вы, – сказал он. – Я просто испугался… на инстинктах побежал.

– Ну-ну, – сказал я, глядя ему прямо в глаза. – Испугался. Пугливый ты мой… Расскажи нам лучше про конфликт супругов.

– Так я сам сильно не в курсе, – пожал плечами Тимофей. – Знаю, что у них какие-то проблемы… и дочь у них тоже.

– А у них есть дочь? – переспросил я. – Что-то мне никто об этом не сказал.

– Да, есть взрослая дочь. Она тоже живёт в Новознаменске.

– Замечательно, – кивнул я. – Как зовут дочь?

– Света. Светлана Корнеевна…

– Сагада, получается.

– Ну да, наверное, – подтвердил Тимофей. – Ну так что, вы меня отпустите?

– Отпустим, – сказал я. – Только пока причина смерти не ясна. Ты, скорее всего, её задушил… хотя следов удушения я не видел. Но это ещё нужно выяснить.

– Да не душил я её! Не убивал! – вскрикнул он, тряся закованными руками.

– Тише, тише, Тимофей Олегович. Экспертиза всё покажет. А пока посидишь в изоляторе.

Я кивнул Шульгину.

– Уведи его, Коля.

Тот уже привстал, но вдруг хлопнул себя по лбу и воскликнул:

– Макс, ну ты обурел совсем! Я вообще-то твой начальник. Сам его уводи.

– А, ну да… точно… – кивнул я, вспомнив, что чисто формально так оно и есть. – Уведу.

Благополучно упаковав задержанного в изолятор, я направился к Оксане.

– Привет, – сказал я, входя. – И тебя, значит, всё-таки на работу выдернули, да? В выходной день.

– Ну, мой мужчина работает, и я не прочь, – улыбнулась она. Подошла, чуть выгнулась, будто мурлыкнула, прижалась ко мне, обняла.

Мы уже почти поцеловались, когда дверь распахнулась. В проёме появилось ошарашенное лицо криминалиста Корюшкина.

– Ой, простите! – воскликнул он, отпрянул и захлопнул дверь.

– Твою барана за ногу! – рявкнула Кобра. – Тебя стучаться не учили?!

– Тук-тук! – крикнул из-за двери Корюшкин. – Можно?

– Можно, если осторожно! – буркнула Кобра, садясь в своё начальственное кресло.

Корюшкин неуверенно зашел обратно.

– Что хотел? – спросила она, бросив на него тяжёлый взгляд.

– Ну, это… вот мы с места происшествия приехали, по трупу-то, по Сагаде Елене… – бормотал Корюшкин, переминаясь с ноги на ногу, будто оправдываясь. – Вот хотел доложиться.

– Ну, так докладывай, – сказала Оксана.

Корюшкин хитро покосился на меня, потом на Оксану, потом снова на меня.

– Ты что лыбишься? – нахмурилась Кобра. – Толстый, давай уже говори!

– Что это я толстый?! – возмутился он. – Я вообще-то бегаю каждый день. Вон, Макс меня приучил. Я же похудел! Ну, Макс, скажи же, я теперь не толстый? Да?

– Да не толстый ты, не толстый, – отмахнулась Оксана. – Это я так, по привычке. Не Стройным же тебя звать? Говори уже.

– Ну, как сказала судмедэксперт Скляр, – начал он, будто читал лекцию, – смерть наступила от отравления предположительно, предварительно, цианидами. Но вскрытие и биохимия дадут точный результат.

– Время смерти? – спросил я.

– Ну… где-то несколько часов назад.

– Дай угадаю… Опять же, вскрытие покажет точно, – проворчала Кобра. – А ты для чего туда ездил вообще? Ничего конкретного сказать не можешь.

– Ну, Оксана Геннадьевна, я же вообще-то не медик, я криминалист, – пробормотал Корюшкин.

– Да знаю я, кто ты, – усмехнулась она. – Что там ещё? Следы борьбы, чего-то необычного?

– Нет, ничего, – пожал он плечами. – Один бокал был с коньяком, она из него пила. Бутылка коньяка одна. Коньяк изъяли на экспертизу. Ну и бокал. Паук направит её химикам в область, проверят состав. Следов взлома на замке нет. Она сама впустила убийцу… или ключом открыли.

– Ладно, Ваня, спасибо, – сказала Оксана уже мягче. – Всё, иди работай.

Корюшкин, проходя к двери, задержался у зеркала, посмотрел на себя сбоку.

– Что ты там пялишься? – крикнула Кобра. – Да не толстый ты, не толстый! Чисто Ален Делон!

Корюшкин сконфуженно улыбнулся, втянул голову в плечи и поспешил убраться из кабинета.

Оксана покрутилась на кресле, потом вскочила, подошла ко мне.

– Блин, – сказала она, – такой поцелуй испортил…

Её руки обвили мою шею, я притянул её к себе, и мы уже почти поцеловались, как дверь снова распахнулась, и в кабинет ввалился Мордюков.