Читать книгу Салтычиха - - Страница 2

Неделю спустя Настя сидела в душной аудитории исторического факультета Кубанского Государственного Университета. Гипс с носа уже сняли, но зеркало её больше не радовало. Новая, едва заметная горбинка придала лицу хищное, резкое выражение, а фингал под левым глазом, пройдя все стадии цветения от фиолетового до грязно-желтого, всё еще напоминал о цене победы.

Она кожей чувствовала на себе взгляды. Но взгляды эти изменились. Раньше она была просто «той спортивной девчонкой». Теперь в глазах однокурсников читалась гремучая смесь: восхищение силой, жадное любопытство и… опаска. Парни, которые раньше пытались шутить, теперь обходили её парту по широкой дуге.

Лекция Ивана Петровича Семёнова – человека-футляра в роговой оправе очков – тянулась бесконечно. Его голос, монотонный, как осенний дождь, усыплял аудиторию.

– Итак, – Семёнов захлопнул конспект, и этот звук прозвучал как выстрел. – На следующей неделе контрольная. Свободны. Салтыкова, задержитесь.

Когда аудитория опустела, Иван Петрович подошел к Насте. В его глазах не было восторга перед её чемпионским титулом. Только бесконечная усталость старого учителя.

– Вы пропустили три семинара и контрольную, Салтыкова. Ректор за вас просил, называл «гордостью университета», но история – дама ревнивая. Она не терпит урывков.

– Я всё отработаю, Иван Петрович.

– Отработаете, – хмыкнул он. – К пятнице. Двадцать страниц серьезного исследования. Не реферат из интернета, а анализ первоисточников. Иначе к экзамену я вас не допущу.

– Но сегодня среда! – Настя почувствовала, как в висках запульсировала знакомая после боя боль.

– Тогда не пропускайте лекции ради мордобоя, – отрезал Семёнов и отвернулся.

Настя вышла в коридор. Сорок восемь часов. Двадцать страниц. И голова, которая раскалывалась от малейшего напряжения.

***

– Насть! – её догнала Катя. – Ну что, «казнил» он тебя?

– Почти. Нужно написать исследование за два дня. Тема любая, но глубокая.

Катя, поправляя рюкзак, хохотнула:

– Слушай, ну у тебя же фамилия – золото для историка. Напиши про своих… как их… помещиков? Салтыковых же полно было.

Настя замерла. Слово «Салтыковы» вдруг отозвалось внутри странным, холодным эхом.

– И напишу, – проговорила она, будто в трансе. – Про Салтычиху. Кровавую барыню.

Катя осеклась, её улыбка погасла.

– Жутковато. Но… эффектно. Семёнов оценит.

***

Библиотека университета встретила Настю запахом времени – сухой пылью столетий, старой бумагой и мастикой. Здесь царило безмолвие, прерываемое лишь тихим шорохом страниц.

Настя шла между стеллажами, пока её взгляд не зацепился за толстый том в потрескавшемся коричневом переплете. «Злодеяния помещиков Центральной России XVIII века». Золотое тиснение на корешке почти стерлось, но слово «Злодеяния» горело, как клеймо.

Она открыла книгу. Страницы, пожелтевшие и ломкие, сами раскрылись на середине.

«Дарья Николаевна Салтыкова… Кровавая барыня».

Цифры ударили по глазам. 138 доказанных убийств. Семь лет безнаказанного безумия. Шесть лет следствия. Настя вчитывалась в описание внешности и чувствовала, как по спине пробежал ледяной ток.

«Привлекательная блондинка… голубые глаза… холодная отстраненность…»

Она невольно глянула в витрину книжного шкафа. На неё смотрела блондинка. С голубыми глазами. С хищным изломом носа и ледяным блеском в зрачках.

– Совпадение, – прошептала она, но голос сорвался.

Она читала описания пыток. Розги. Холодные подвалы. Каленое железо. И за каждым словом видела не текст, а образы. Короткие вспышки, яркие, как кадры кинохроники. Стоны, запах прелых листьев и сырой земли.

В ту ночь она не спала. Ноутбук обжигал колени, кофе давно остыл, а пальцы летали по клавишам, будто подчиняясь чужой воле. Она не банально писала – она проживала.

***

В пятницу аудитория была забита до отказа. Настя вышла к доске в строгой белой блузке и синей юбке-карандаше, но её деловой вид никого не обманул. Фингал под глазом и резкая горбинка на носу делали её похожей на раненую, но всё еще опасную птицу.

– Тема моего доклада – Дарья Салтыкова. Кровавая барыня.

Настя начала говорить. Сначала сухо, о фактах. Но постепенно её голос изменился. Он стал глубже, в нём зазвенела сталь. Она перестала смотреть в листы.

– Представьте, – сказала она. – Вас выдают замуж за человека, который старше вас на пятнадцать лет. Он – капитан гвардии. Участник дворцовых интриг. Жесткий. Холодный. Расчетливый. Вы – девочка. Образованная, начитанная, но… девочка. Первая ночь… это не любовь. Это насилие. Быстрое. Болезненное. Унизительное.

Она остановилась. Сделала глоток воды из бутылки, стоявшей на столе. Рука дрожала едва заметно.

– Потом начинается обычная жизнь. Если это можно назвать жизнью. Он бьет вас каждую неделю по любому поводу. Слишком горячая вода для умывания. Недостаточно горячий чай. Слишком громкий смех. Слишком тихий голос. Взгляд не туда. Взгляд слишком прямо. Любая провинность. Любая. И не только провинность. Просто… потому что может. Потому что вы – его вещь. Как сапоги. Как сабля. Как лошадь. Можно бить. Нужно бить. Чтобы помнила.

Аудитория замерла. Никто не шевелился. Даже те, кто обычно в это время листал ленту в телефоне, смотрели на нее широко раскрыв глаза.

– Вы рожаете детей. Они умирают. Один за другим. Вы остаетесь одна. Муж бьет. Дети умирают. Родные далеко. Друзей нет. Только страх и боль. И ненависть. Но ненависть не к нему. К себе. Потому что вы… ни на что не годитесь. Не можете даже детей выносить. Не можете угодить мужу. Не можете… просто быть.

Настя снова сделала паузу. Дышала ртом. В аудитории было тихо. Так тихо, что слышно было, как за открытым окном каркает ворона. Как где-то далеко сигналит машина.

– Потом он умирает. Болезнь. Долгая, мучительная. Вы ухаживаете за ним. И каждый раз, когда прикасаетесь к его горячей коже, думаете: «Скорее бы. Скорее бы это закончилось». И это заканчивается. Он умирает. И вы… свободны. Нет, не свободны. Вы – богатая вдова. Шестьсот душ крепостных. Три имения. Деньги. Власть над людьми, которые для общества – не люди. Вещи. Как вы были вещью для мужа.

Аудитория по прежнему молчала. Даже Семёнов перестал поправлять очки. Настя описывала быт XVIII века с такой пугающей точностью, будто сама только что вышла из тех покоев.

– Она не была монстром от рождения, – закончила Настя. – Её создало время и чужая жестокость. Понимание – это не оправдание. Это предупреждение. В каждом из нас спит своя Салтычиха. Вопрос лишь в том, кто из нас даст ей волю.

В тишине раздался голос Вити Маликова, местного шутника:

– Салтычиха рассказывает о Салтычихе… Иронично, да?

Раздался робкий смешок, но он тут же завял. Настя медленно повернула голову к Вите. В её взгляде было столько тяжелого, векового холода, что парень невольно вжался в стул.

– Да, – спокойно ответила Настя. – Только я – боксер. Разница в том, как я направляю свою силу.

Семёнов откашлялся.

– Зачет, Салтыкова. Очень… убедительно.

***

Ночью Настя сидела в своей комнате в общежитии. Сны стали явью. Она видела детали, которых не было в учебниках. Свет лучины в железном светце. Ощущение тяжелого серебряного перстня на пальце. Запах воска и крови.

Она закрыла глаза и вдруг ясно почувствовала: она не одна. В комнате стало холодно.

«Кто ты?» – мысленно спросила она пустоту.

«Я – это ты», – отозвался в голове чужой, ледяной голос. – «Просто вспомни…»

Настя вскочила, бросилась к зеркалу. В темноте её лицо казалось чужим.

«Фёкла. Разбитая чашка. 1 апреля 1756 года. Первая доказанная жертва», – всплыло в сознании.

Она схватила блокнот и лихорадочно записала эти слова. Руки дрожали.

Если завтра в архиве она найдет подтверждение этим деталям… значит, она сходит с ума. Или – что еще страшнее – Дарья Салтыкова действительно вернулась.

Она посмотрела на свои руки – руки чемпионки. Те самые руки, что недавно сокрушили Краснову.

– Нет, – прошептала она в темноту. – Я не стану тобой.

«Ты уже стала», – прошелестел голос. – «Ты же помнишь, как приятно было ломать кости той рыжей на ринге? Это была я. Иначе, ты бы проиграла».

Настя медленно опустилась на пол, обхватив голову руками. В висках пульсировала боль, похожая на удары розог по голому телу. Граница между веками стиралась. На ринге XXI века готовилась выйти Кровавая барыня. И нокаут в её исполнении обещал стать смертным приговором.