Читать книгу Пока нету - - Страница 2

Что вы будете делать, когда все двери закроются? Когда даже не будет мыслей о том, как решить достаточно сложную проблему? На что вы готовы пойти, чтобы помочь самым близким людям? Ведь ты понимаешь, что никто кроме тебя не решит это, ведь остальным плевать на всё.

Вот с такими мыслями я и стояла у окна, глядя на город. Где‑то там, в лабиринте улиц, был ответ. Но какой ценой? Я не знала. Ничего не знала. Я даже не спала почти. Проснулась очень рано, и не сомкнула глаза, на часах шесть утра и я пью третью кружку кофе. Голова по прежнему раскалывается. В какой-то момент мне захотелось напиться до беспамятства, что-то сделать с собой. Исчезнуть. Но я не могу. Я люблю жизнь. Маму. Папу. Но вся надежда у них только на меня. Я взвалила на свои плечи слишком непосильную ношу. Решите что я нытик? Хорошо. Тогда встречный вопрос. А как бы вы поступили на моём месте? Если у вас есть возможность, я безумно рада этому. А если нет, тогда добро пожаловать в клуб. Места много. Но не об этом.

Сегодня по планам у меня поездка в больницу, заехать к брату, встретиться с сестрой. И я очень сильно надеюсь, что эти придурки пойдут мне на встречу. И не дай бог я услышу о том, что им плевать, я не знаю, что будет с ними. Я смотрела на город, а в голове крутились слова: «Как же всё надоело». Телефон лежал рядом, холодный и безмолвный. Но пора было действовать. Набрала номер сестры. Один гудок. Второй. Третий. Ну давай же, ответь!

– Чего тебе надо? – голос Тайты резанул сразу, без прелюдий. Я сжала телефон. Пальцы дрожали, но голос я удержала ровным.

– Привет. Как ты?

– Ты серьёзно? – фыркнула она. – Говори, что надо. У меня нет времени на твои спектакли.

Дыши. Медленно.

– Тайта, мне нужна твоя помощь. Это касается папы.

Пауза. Потом короткий смешок – сухой, злой.

– Опять папа. – Она явно закатила глаза. – У тебя всегда только папа. Ты хоть раз подумала обо мне?

Голова пульсировала. Я прикрыла глаза.

– Сейчас – нет.

– Ну конечно, – её голос стал жёстче. – Когда ты вообще думала о ком-то, кроме себя?

Я выдохнула.

– Через час ты будешь у родителей.

Тишина. Такая, что я слышала собственное дыхание.

– Это что сейчас было? – тихо спросила она. – Ты решила мной командовать?

– Нет, – ответила я спокойно. – Я решила не тратить время.

– Ты охренела? – в её голосе появилась злость.

Вот теперь – да. Я перестала сдерживаться, но не перешла на крик.

– Послушай меня очень внимательно, Тайта. Мне плевать, чем ты сегодня занята. Мне плевать, с кем ты спишь и какие у тебя планы. Папа в больнице. И если ты не приедешь сейчас, ты будешь жить с этим всю оставшуюся жизнь. Уяснила?

Тишина. Потом короткий смешок.

– Ты сейчас серьёзно? – Тайта выдохнула. – Ты мне угрожаешь?

– Нет, – сказала я. – Я констатирую.

– Кто ты вообще такая, чтобы…

– Через час, Тайта, – перебила я. – Не через два. Не «когда сможешь». Через час.

– Ты охренела окончательно, – в её голосе появилась злость. – Думаешь, если папе плохо, я всё брошу и побегу по твоему щелчку?

– Думаю, – ответила я спокойно, – Что если ты не приедешь, я больше никогда не назову тебя сестрой. Даже формально.

Пауза.

– Ты всегда была жестокой, – процедила она.

– Нет, – я усмехнулась. – Я просто перестала делать вид, что мне не всё равно.

– А если я не приеду?

Я наклонилась к окну, глядя на город.

– Тогда, когда всё закончится, ты не подойдёшь к папе. Ни в больнице. Ни потом. Я об этом позабочусь.

– Ты не имеешь права…

– Уже имею. Потому что я здесь. А ты – нет.

Тишина стала тяжёлой.

– Ты ненавидишь меня, – сказала она тише.

– Нет. – я не колебалась. – Мне на тебя плевать. Но папу я тебе не отдам.

Ещё пауза.

– Во сколько ты сказала?

– Через час.

– Я приеду, – сквозь зубы. – Но ты за это ответишь.

– Конечно, – сказала я. – Я всегда отвечаю.

Гудки.

Я ещё секунду держала телефон у уха, будто она могла передумать. Потом опустила руку. Всё. Пути назад нет.

Через сорок минут Она была у родителей. Дверь хлопнула так, что задрожали стёкла. Тайта вошла, как буря – каблуки, короткое пальто, запах дешёвых духов, которые всегда били в нос. Глаза злые, лицо напряжённое.

– Ну? – Тайта остановилась напротив, оглядела меня с головы до ног. – Довольна? Я приехала. Чего ты добилась?

– Папа в больнице, – сказала я без вступлений. – Сердце. Нужны деньги.

Она рассмеялась. Громко. Нарочито.

– Ты серьёзно? – она скрестила руки. – Ты притащила меня сюда ради денег?

– Ради семьи, – ответила я. – Если для тебя это одно и то же.

– Семьи? – её лицо исказилось. – Не смеши. У тебя всегда была своя семья. Ты. Мама. Папа. А мы со Стивеном – так, статисты.

– Опять начинается, – я выдохнула. – Тайта, сейчас не время…

– А когда было время?! – она повысила голос. – Когда тебя носили на руках? Когда тебе всё прощали? Когда папочка смотрел на тебя, как на икону, а мы были «проблемными»?

Я шагнула ближе.

– Ты сейчас серьёзно считаешь, что это мой выбор?

– Ага, – усмехнулась она. – Ты же всегда была любимицей. Маленькая, правильная, бедная Валери. Мы с ним ненавидели день, когда ты родилась. Знаешь это?

Я смотрела ей в глаза. Не отвела взгляд.

– Знаю.

Она моргнула. Я продолжила:

– Вы говорили это не раз. Вслух. При мне. Думаешь, я не слышала?

– Так может, – она резко приблизилась, – надо было сделать аборт? Всем было бы легче.

Вот тут щёлкнуло.

– Закрой рот, – сказала я тихо. – Ещё одно слово – и я тебе его закрою сама.

– О, смотри-ка, – она фыркнула. – Стала смелой? Или это отчаяние так вставляет?

– Это реальность, – ответила я. – Папа может умереть. И мне плевать, что ты чувствуешь по поводу моего существования. Мне нужны деньги.

– У меня их нет, – она резко рассмеялась. – Думаешь, я их печатаю? Я, в отличие от тебя, не сижу на чьей-то шее.

Я усмехнулась.

– Да? Интересно. Тогда объясни, почему тебя знают в каждом баре города и почему ты «работаешь» исключительно ночами.

– Ты охренела?! – она шагнула ко мне. – Ты меня шлюхой сейчас назвала?

– Я назвала вещи своими именами, – спокойно ответила я. – Меня не волнует, как ты зарабатываешь. Меня волнует, что ты можешь помочь. И не хочешь.

– Потому что ты мне никто, – выплюнула она. – Ты всегда была проблемой. Ты и сейчас ею остаёшься.

Я кивнула.

– Хорошо. Тогда слушай меня внимательно. Папа выживет. С тобой или без тебя. Но если ты сейчас развернёшься и уйдёшь – ты больше не подойдёшь к нему. Никогда. Я сделаю так, что ты будешь для него «где-то там». Как мы для тебя.

– Ты не имеешь права, – голос у неё дрогнул.

– Уже имею, – жёстко ответила я. – Потому что я не сбежала. А ты – да.

Она молчала. Губы дрожали. Злость мешалась с чем-то ещё – страхом? Виной?

– Пошла ты, – прошипела она и отвернулась. – Делай что хочешь.

– Сделаю, – сказала я ей в спину. – Уже делаю.

Отказано.

Она вышла, хлопнув дверью. Я осталась одна в комнате. Сердце колотилось. Руки тряслись. Но я не села. Не заплакала. Если ради отца мне нужно стать сукой – я стану. Я стояла ещё минуту. Две. Потом достала телефон. Следующий номер я знала наизусть.

Гудок. Второй.

– Ну? – его голос был хриплый, ленивый, как будто я оторвала его от сна. – Чего?

– Где ты? – спросила я без приветствий.

—Смешно, очень, – усмехнулся он. – Там же, где и положено быть таким, как я. Верно?

Я сжала челюсть.

– Я еду к тебе.

Пауза.

– С хрена ли? – он засмеялся. – Соскучилась, любимая сестрёнка?

– Закрой рот, Стивен. Я буду через час.

– Ой, как грозно. Прям папина копия, – выплюнул он. – Приезжай. Посмеёмся.

Гудки.

В СИЗО пахло пылью, потом и чем‑то гнилым. Как будто воздух здесь давно сдался. Я сидела за столом и ждала. Не нервничала. Уже нет. Когда проходишь ад – привыкаешь к запаху.

Стивен вошёл с ухмылкой. Худая рожа, синяки под глазами, но взгляд – всё такой же. Наглый. Он сел напротив, развалился, будто это не он за решёткой, а я.

– Ну, здравствуй, принцесса, – протянул он. – Чё, пришла посмотреть, как я тут без тебя справляюсь?

Я молчала.

– Чё, язык проглотила? Или мамочка сказала быть вежливой?

– Папе плохо, – сказала я спокойно.

Он фыркнул.

– И чё?

Пауза.

– Он сам виноват. Нехер было растить тебя как икону. Носились с тобой, будто ты святая.

Что‑то внутри щёлкнуло.

– У него сердце, Стивен. Ему нужна операция.

– О‑о‑о, – он закатил глаза. – Дай угадаю. Ты пришла за деньгами?

– Да. – сказала я сразу. – Шесть миллионов.

Он замер на секунду. А потом заржал. Громко. Гадко.

– ШЕСТЬ? – он вытер глаза. – Ты серьёзно? Ты же знаешь, что у них нихера нет.

– Я знаю, куда ушли эти деньги, – я наклонилась ближе к стеклу. – В твои тачки. В твоих шлюх. В твои «схемы».

– Не начинай, – скривился он. – Они сами мне давали.

– Ты брал, – отрезала я. – Годами. Ты сосал из них всё, что мог.

– А ты что, не сосала? – прищурился он. – Просто по‑другому. Любовь. Внимание. Всё твоё было. Всегда.

Я сжала трубку.

– Ты ненавидел меня ещё до того, как научился говорить?

– Конечно, – выплюнул он. – Потому что после твоего рождения нас просто вычеркнули. Ты – чудо. Мы – ошибка.

– Скажи это папе, – холодно. – Скажи, что он заслужил инфаркт.

– Не смей, – он ударил ладонью по столу. – Не смей прикрываться им!

– А ты прикрывался им всю жизнь, – повысила я голос. – «Пап, дай». «Пап, выручи». «Пап, я всё верну». Где. Деньги. Стивен.

Он наклонился вперёд, глаза потемнели.

– А НЕТ ИХ. Я всё просрал. И если он сдохнет – это не на мне.

– Врёшь, – сказала я тихо. – У тебя всегда есть заначка. Скажи где.

– А если нет? – ухмыльнулся он. – Ты что сделаешь? Заставишь?

Я смотрела на него долго. Он рассмеялся. Громко. Противно.

– Ты опоздала.

– Знаю, – кивнула я. – Поэтому ты сейчас сидишь здесь, а не в своей комнате с очередной шлюхой.

– Следи за языком, – прищурился он. – Ты вообще кто такая, чтобы со мной так говорить?

Я наклонилась вперёд.

– Та, кто сейчас единственная пытается спасти отца.

Пауза.

– А ты – просто ошибка, которую они слишком долго тянули.

Он усмехнулся, но в глазах что‑то дёрнулось.

– Ты всегда была мразью, Валери.

– А ты всегда был паразитом.

– Ты знаешь, как ты нас бесила? – вдруг резко сказал он. – С первого дня.

– Продолжай, – спокойно.

– Мы с Тайтой тебя ненавидели. Слышишь?

– Слышу.

– Лучше бы ты не рождалась. Мама сделала ошибку.

Я улыбнулась. Медленно.

– Знаешь, что смешно? – сказала я. – Я всё равно единственная, кто сейчас здесь. Не Тайта. Не ты. Я.

Он дёрнулся.

– Чё ты хочешь?

– Деньги.

– У меня их нет.

– Есть.

– Нет.

– Есть.

Он замолчал.

– Ты думаешь, я не знаю, – продолжила я тише, – Что ты не всё слил? Что часть ушла не «на гулянки»?

Он смотрел внимательно.

– Ты, блядь, ничего не знаешь.

Я наклонилась ещё ближе и тихо, почти беззвучно сказала:

– Дай деньги. Или я расскажу, кто на самом деле убил того человека.

Тишина. Настоящая. Он побледнел.

– Ты головой ударилась?– прошептал он.

– Нет.

– У тебя ничего нет.

– А у тебя – слишком много лишнего.

Он смотрел на меня долго. Потом рассмеялся. Но смех был нервный.

– Ты думаешь, тебе кто‑то поверит? Ты – истеричка. Любимица. Принцесса.

Я выпрямилась.

– Мне не нужно, чтобы верили.

– Тогда что?

– Чтобы ты понял: я больше не твоя сестра. И не твой щит.

– Пошла ты, – прошипел он. – Я тебе ни цента не дам.

Я кивнула.

– Я знала.

Встала.

– Подожди, – он вдруг напрягся. – Ты куда?

– Я пыталась, – сказала я спокойно. – Это был твой шанс

– Ты пожалеешь, – бросил он мне в спину. – Ты ещё приползёшь.

Я обернулась.

– Нет, Стивен.

Голос был ровный.

– Это ты сейчас сидишь и ждёшь, что тебя вытащат. А я – пошла за деньгами. Без тебя.

– Валери, блядь…

Я вышла, не оглядываясь. За спиной хлопнула дверь.

Отказано. Снова.

Я больше к нему не вернусь. За дверью остался человек, который однажды решил, что ненавидеть легче, чем быть благодарным.

Я с такой силой толкнула дверь квартиры – та отозвалась скрипом, будто тоже устала. В коридоре пахло кофе и его парфюмом. Он дома.

Медленно сняла куртку, повесила на крючок. Движения механические, будто у заводной куклы. В голове – гул: цифры, лица, голоса. Шесть миллионов. СИЗО. Ненавидящий взгляд Стивена как и обвиняющий голос Тайты.

– Ты поздно, – раздался голос из кухни. – Я волновался.

Я не ответила. Прошла в гостиную, опустилась на диван. Глаза закрылись сами. Шаги. Тёплый свет. Передо мной чашка – пар, аромат, попытка заботы.

– Поешь, – сказал Нино, присаживаясь рядом. – Ты даже не ужинала, да?

Я открыла глаза. Его лицо – близкое, родное, тревожное. В груди что‑то дрогнуло, но тут же окаменело. Нельзя.

– Не хочу, – отодвинула чашку.

Он помолчал. Потом тихо:

– Что происходит? Ты снова пропадаешь и на работе? Тебя вчера не было, я переживаю. Давай я помогу? У моей семьи есть связи…

– Не лезь! – голос треснул, как стекло. – Твои связи – это кабала. Я сама разберусь.

Он отстранился. В глазах – не обида ещё, а предчувствие обиды.

– Валери, я просто хочу…

– Ничего ты не хочешь! – резко встала. – Ты хочешь чувствовать себя героем. Спасителем. Но это не твоя битва.

– А чья? – он тоже поднялся. – Твоя? Ты одна против всего мира?

– Да! – шагнула к окну, спиной к нему. – Потому что остальные либо бесполезны, либо опасны.

Тишина. Потом – тихий, опасный вопрос:

– Я тоже?

Я молчала.

– Скажи прямо, Валери. Я для тебя кто?

– Никто! – выпалила резко. – Просто… человек, с которым удобно.

Его лицо дрогнуло. Он шагнул ближе.

– Удобно? – повторил он, и голос стал жёстче. – То есть ты спишь и живёшь со мной, потому что удобно?

– Не перекручивай! – развернулась. – Я не это имела в виду.

– А что тогда? – он почти кричал. – Ты отталкиваешь меня каждый раз, когда тебе тяжело. Почему?

– Потому что мне не нужна помощь! – я ударила ладонью по подоконнику. – Не нужна жалость. Не нужны долги. Я не хочу быть обязанной!

– Обязанной мне? – он рассмеялся, но смех был горьким. – Ты думаешь, я жду расписки? Или чека? Я люблю тебя!

– Любовь – это не решение, – процедила жёстко. – Это только осложняет всё.

– Осложняет?! – он шагнул вперёд, схватив меня за плечи. – Ты слышишь себя? Ты говоришь, как человек, который уже сдался.

– Я не сдалась! – вырвалась. – Я просто знаю, что никто не поможет. Ты не поможешь.

– Почему? Потому что я недостаточно «жёсткий»? Не криминальный авторитет?

– Потому что ты – ты! – я ткнула пальцем ему в грудь. – Мягкий. Добрый. Верящий в справедливость. А мир – не такой. И я не такая.

– Какая? – тихо спросил он.

– Грязная, – прошептала тихо. – Я уже в грязи. И если ты подойдёшь ближе – испачкаешься.

– И что? – он схватил мои руки. – Пусть! Пусть я испачкаюсь. Но я не уйду.

– Уйдёшь. – опустила глаза. – Все уходят.

– Нет. – он сжал мои ладони. – Я знаю, ты боишься. Боишься, что я увижу тебя «настоящую» и разлюблю. Но ты не понимаешь… Я люблю тебя именно такую. Злую. Уставшую. Грязную. Даже когда ты отталкиваешь.

Я дёрнулась, но он не отпустил.

– Отпусти, – сказала глухо.

– Нет.

– Я сказала – отпусти! – рванулась, голос сорвался на крик. – Я не хочу твоей любви! Не хочу твоей жалости! Я хочу, чтобы ты исчез!

Тишина.

Он медленно разжал пальцы.

– Хорошо, – сказал он тихо. – Я уйду. Но лишь потому, что ты не даёшь мне остаться.

Он шагнул к двери.

– Нино… – я обернулась.

Но он уже вышел.

Я сидела на диване, уставившись на остывшую кружку чая. Две чашки времени – и ни одной новой мысли. Дверь тихо щёлкнула. Я даже не обернулась. Знала – это Нино. Он прошёл мимо, не сказав ни слова. Сел рядом – не слишком близко, но и не на расстоянии. Молчал.

Минута. Две. Потом тихо:

– Помнишь, как ты говорила: «Я сама»? Как тогда, когда ты сломала каблук, но шла домой пешком, чтобы не просить меня помочь.

Я сжала пальцы в кулаки. Не надо. Не сейчас.

– Я помню, – прошептала, не поднимая глаз.

– И сейчас ты такая же. Сидишь здесь, смотришь на эту чашку, будто она даст ответ. А ответа нет. Потому что ты не даёшь себе его найти.

Я резко повернулась:

– Ты не понимаешь…

– Понимаю! – он впервые повысил голос, но тут же сбавил тон. – Понимаю, что твой отец болен. Что ты в панике. Что ты ищешь выход, но отвергаешь каждый, который я предлагаю.

Я встала, отошла к окну.

– Это не выход. Твои связи – это долги. Обязательства. Я не хочу, чтобы кто‑то потом держал нас за горло.

– А ты думаешь, мне нужны расписки? – он тоже поднялся, подошёл ближе. – Валери, я хочу помочь. Просто помочь. Без условий. Без «потом».

– Нет такого «без потом»! – я резко развернулась. – В этом мире всё имеет цену. И твоя помощь – тоже. Я не хочу платить. Не хочу быть обязанной.

– Да чем ты обязана мне, скажи, пожалуйста? – он шагнул вперёд, взял мои руки. – Тем, что я рядом? Тем, что не ухожу, даже когда ты отталкиваешь?

Я попыталась вырваться, но он не отпустил.

– Отпусти, – сказала глухо.

– Нет. – его голос дрогнул. – Я знаю, ты боишься. Боишься, что если примешь мою помощь, то потеряешь контроль. Что станешь «слабой». Но это не слабость. Это доверие.

– Доверие? – я рассмеялась, но смех вышел горьким. – Ты даже не знаешь, во что ввязываешься. Я уже в грязи. Я уже…

– Что? – он сжал мои ладони крепче. – Что ты уже?

– Ничего. – я опустила глаза. – Просто оставь меня.

– Не оставлю. – он притянул меня к себе. – Даже если ты будешь кричать, чтобы я ушёл. Даже если будешь говорить, что ненавидишь меня. Я останусь. Потому что я люблю тебя. Любую. Злую, усталую, испуганную. Даже ту, что пытается оттолкнуть.

Я замерла. Внутри что‑то рвалось – то ли закричать, то ли разрыдаться.

– Ты не понимаешь, – прошептала. – Я не могу… не могу позволить тебе…

– Что? Спасти тебя? – он улыбнулся, но глаза были серьёзными. – А если я скажу, что это ты меня спасаешь? Что каждый день с тобой – это шанс стать лучше, сильнее? Что ты – мой выход, а не проблема?

Я закрыла лицо руками.

– Пожалуйста…

– Нет, – он обнял меня, крепко, так, что стало трудно дышать. – Больше не буду просить. Просто скажу: я здесь. И никуда не уйду. Даже если ты снова скажешь «убирайся». Даже если снова закроешься. Я буду ждать. Пока ты не позволишь мне помочь.

Тишина.

Я стояла в кольце его рук, и внутри что‑то трещало, как перетянутая струна. Тепло его тела, запах, голос – всё это пробивало бреши в броне, которую я выстраивала годами. И именно это меня испугало. Потому что я знала: если сейчас позволю себе прижаться ближе, если выдохну «хорошо, помоги», – всё рухнет. Не только планы, не только моя борьба – я сама. Потому что тогда придётся признать, что я не одна. Что я кому‑то нужна не как функция, не как «та, кто справится», а как человек. Как женщина. А я не могу быть этой женщиной.

Я резко отстранилась, что он не успел удержать.

– Хватит, – сказала тихо. Слишком тихо.

Он посмотрел на меня – в глазах ещё надежда, но уже тень понимания.

– Валери…

– Я сказала: хватит! – выкрикнула я, и голос сорвался. – Ты не понимаешь. Или не хочешь понимать!

– Что не понимаю?! – он шагнул вперёд, глаза горят. – Что ты боишься? Так все боятся! Я тоже боюсь! Боюсь, что ты сгоришь изнутри!

– Вот именно! – я ударила ладонью по столу. – Ты боишься за меня! А я боюсь меня! Той, кем я становлюсь! Той, кто готова продать душу за эти шесть миллионов!

Тишина. Он хотел что‑то сказать, но я подняла руку, голос дрожал, но я не дала ему перебить:

– Нет. Слушай. Потому что я скажу это один раз. И больше не буду объяснять.

Я сделала глубокий вдох. Выдохнула.

– Ты хочешь любви. Хочешь партнёрства. Хочешь «вместе». А у меня этого нет. Внутри. Я не умею. Не научилась. Или разучилась. Не знаю. Но я не могу дать тебе то, чего ты хочешь.

Его лицо окаменело.

– Это неправда, – прошептал он. – Ты просто не позволяешь себе…

– А если это правда?! – я почти кричала. – Что тогда? Будешь ждать? Десять лет? Двадцать? Пока я наконец «раскроюсь»? Пока не решу, что достойна тебя?

– Мне плевать…

– А мне – нет! – я ударила кулаком по столу. – Мне не плевать, понимаешь? Я не хочу, чтобы ты… чтобы ты страдал из‑за меня!

– Так это ты решаешь, страдать мне или нет?! – он схватил меня за плечи, сжал. – Ты даже не даёшь мне выбора!

– Потому что выбора нет! – я вырвалась, отступила. – Есть только реальность. И в ней я – не та, кого ты любишь. Ты любишь образ. Идеал. Девушку, которая может быть рядом. А я… я не она.

Он замер. Потом медленно опустил руки.

– Значит, вот как. Ты просто отказываешься. Даже не попробовав.

– Я пробовала! – я закричала, и в этом крике было всё: боль, страх, отчаяние. – Каждый день! С тобой! Но каждый раз, когда ты говоришь «я люблю тебя», я чувствую, как лгу. Потому что не могу ответить тем же. Не могу. Прости.

Тишина стала осязаемой. Тяжёлой. Как свинцовое одеяло. Он смотрел на меня долго. Потом кивнул. Один раз. Резко.

– Хорошо.

Просто «хорошо». Без крика, без упрёков. И от этого было ещё больнее.

– Я ухожу, – сказал он спокойно. – Но знай, это я так не оставлю. И я не верю тебе.

Я молчала.

– И знаешь что? – он уже у двери, но обернулся. – Я всё ещё люблю тебя. Даже сейчас. Даже если ты считаешь, что этого недостаточно.

Дверь закрылась тихо. Без хлопка. Без драмы. Но этот тихий щелчок замка разорвал что‑то внутри меня окончательно. Я опустилась на пол.

В квартире было слишком много воздуха. Слишком много тишины. И ни одного ответа. Только холодная правда: Я не могу спасти отца, Нино. И себя – тоже.

А потом – крик. Настоящий, животный, вырвавшийся из самой глубины. Я закричала в пол, в ладони, в пустоту. Кричала так, будто хотела вытолкнуть из себя всю эту боль, всё это «не могу», всё это «не достойна».

– Почему?! – выдохнула я, задыхаясь. – Почему ты не можешь просто уйти и забыть?! Почему ты цепляешься за то, чего нет?!

Ответом была тишина. Я подняла голову. В зеркале – чужая женщина. Глаза красные, волосы спутаны, губы дрожат.

– Ты не заслуживаешь этого, – прошептала я. – Ни меня. Ни этой боли.

Но он уже не слышал. А я всё кричала – беззвучно, внутри себя, – кричала так, как не кричала никогда. Потому что впервые поняла: самое страшное – не то, что я теряю его. Самое страшное – что я никогда его по‑настоящему и не имела.