Читать книгу Волхвы и ворожеи. Магия, идеология и стереотипы в Древнем мире - - Страница 3

«Волхвы и ворожеи» посвящены социальному происхождению и мотивам, лежащим в основе мощных устойчивых стереотипов о маге и ведьме. В Древнем мире обвинения в магии могли стоить человеку жизни – или как минимум обвиняемый или группа таковых подвергались остракизму. Впрочем, обличения всегда откуда-то да берутся: их корень – страх перед Другим, общественные идеалы и представления об антисоциальном поведении. Таким образом, обвинения в магии и стереотипы о магах и колдуньях отражают ценности и ви́дение, как все устроено в коллективе, использующем эту риторику. В разных культурах эти воззрения будут отличаться, а вместе с ними и образы и идеи, связанные с магией. В книге «Волхвы и ворожеи» рассматриваются самые ранние проявления стереотипов о ведьмах и колдунах в западной литературе, анализируются конкретные контексты, породившие эти стереотипы. Это исследование пересматривает обобщающие определения и редукционистские подходы к изучению магии. Прежде всего я стремлюсь понять факторы, способствовавшие возникновению конкретных стереотипов в определенные исторические периоды.

Для того чтобы раскрыть предпосылки и мотивы предрассудков о магии, я исследую литературу четырех различных эпох и культур Древнего мира: классические Афины, ранний имперский Рим, доконстантиновское христианство и раввинистический иудаизм. Благодаря такому кросс-культурному подходу мне удалось осветить некоторые аспекты древней магии, которые до сих пор оставались незамеченными; такой анализ подчеркивает различия между моделями колдовства в различных древних культурах и исследует связь между стереотипами и социальными факторами, способствовавшими их формированию. Моя позиция такова: магия – это форма дискурса (т. е. совокупность идей, практик и институтов), которая функционирует по-разному в зависимости от социального контекста. Этот дискурс, как я утверждаю, возник в Афинах V века, после Персидских войн, и способствовал формированию ксенофобских представлений о негреческом и нецивилизованном Другом. Затем этот дискурс инаковости мигрировал в Рим и в остальной эллинизированный мир, где адаптировался к местным социальным проблемам, отражая их. В любом из этих случаев ворожба представляет собой форму дискурса, который пытается договориться с властителем, и выступает в этом случае причиной для претензий на силу и легитимность.

Исследования, посвященные древней магии, в основном делятся на четыре категории:

1. Работы, документирующие материальные свидетельства древних ритуальных действий, обычно классифицируемых как магия. Такие исследования, как правило, представляют материал без подробных комментариев или оценки его социальной истории[1].

2. Работы, в которых предпринимается попытка реконструировать социальную историю древней магии, с опорой на литературные описания и/или материальные свидетельства, упомянутые выше. Эти исследования иногда некритично принимают представления о магии, имеющие в своей основе идеологические мотивы и очерняющие стереотипы[2].

3. Исследования, которые признают уничижительные коннотации магии как в древнем, так и в современном употреблении, и по этой причине ставят под сомнение обоснованность дальнейшего использования магии в качестве эвристической категории в науке. Эти ученые утверждают, что некритическое принятие магии как описательного термина в древних текстах навешивает полемические ярлыки и опасные стереотипы, но они к тому же могут игнорировать и доказательства того, что некоторые люди действительно занимались практиками, воспринимавшимися в их обществе как нечестивые, угрожающие и антисоциальные. Иными словами, некоторые люди в древности сознательно и, возможно, даже во вред себе занимались ритуальной деятельностью, которую сами считали магией[3].

4. Последняя категория исследований, посвященных магии, отвечает на вопрос, поставленный третьей группой. Эти ученые пытаются разрешить противоречие между продолжением изучения магии, несмотря на негативно окрашенный багаж (как древний, так и современный), который несет в себе этот термин, и полным отказом от этого термина[4].

«Волхвы и ворожеи» относится к последней категории. Я критически осмысляю репрезентации магии, осознавая их идеологические мотивы и риторические стратегии, которые их поддерживают и формируют. Иными словами, я постоянно задаюсь вопросом: «Чьим интересам они служат?» Но я серьезно отношусь и к археологическим свидетельствам о практиках, которые люди в Древнем мире считали магией (то есть о ритуалах, нарушавших общественные нравы и традиции благочестия, чтобы нанести вред или получить контроль над кем-то). Стереотипы не возникают на пустом месте; по крайней мере, они отражают восприятие (реальной или воображаемой) опасности. Если полностью отвергнуть существование магии и считать ее просто формой клеветы, можно пропустить вполне реальную связь между обвинениями и страхом, предубеждением и социальной напряженностью. Именно источник этих стереотипов и волнует меня в «Волхвах и ворожеях». Я исследую репрезентации магии как инструмент борьбы за определение авторитета и инаковости, легитимной власти и социальной напряженности в четырех древних обществах.

Это исследование стремится усложнить существующие представления о магии, показать, что она может быть условной – бытовать по-разному в разных местах, – и в то же время я стараюсь показать преемственность магии как дискурса по мере ее миграции из Греции по Средиземноморью. Конечно, идеи об опасной сверхъестественной силе, злых женщинах-демонах или странных чужеземцах существуют во многих культурах. Я утверждаю, что навешивание на все эти идеи ярлыков ворожбы и попытки найти им единое объяснение нивелируют важные различия и культурные особенности. Вместо этого я фокусируюсь на понимании того, как в западной культуре сформировалась особая констелляция идей и средств определения Другого, известная в западной культуре как магия. Я утверждаю, что у магии есть определенная история, понимание которой проливает свет на процесс маргинализации групп людей и оспаривания власти культурно обусловленными способами.