Читать книгу Химия одержимости - - Страница 2

Темнота наступила не мгновенно. Сначала лампочка в люстре мигнула — раз, другой — словно умирающее сердце, пытающееся сделать последний удар. Затем раздался сухой электрический треск, похожий на хруст ломаемой кости, и номер погрузился в абсолютный мрак.

— Твою мать, — голос Софии в темноте прозвучал визгливо, на октаву выше обычного.

— Спокойно, — отозвался Павел. Скрипнули пружины кровати — он сел. — Видимо, генератор сдох. Буран.

Вместе со светом исчезли привычные звуки: шум воды в трубах, гудение холодильника в мини-баре. Остался только Он. Гул. В наступившей тишине инфразвуковая вибрация стала почти осязаемой. Она не была слышна ушами, она ощущалась диафрагмой, как басы на концерте, только медленнее и тяжелее. Стены номера словно превратились в мембрану гигантского динамика.

София судорожно шарила руками по тумбочке, сбив стакан. Звук падения показался оглушительным, но звона разбитого стекла не последовало — ковролин погасил удар.

— Где мой телефон? — шептала она. — Где этот чертов телефон?

Наконец, её пальцы нащупали холодный корпус. Вспышка экрана ослепила её на секунду. «Заряд: 2%».

— Не может быть, — выдохнула она, глядя на красную полоску батареи. — Было шестьдесят. Было шестьдесят процентов десять минут назад!

Экран мигнул и погас. Черный зеркальный прямоугольник превратился в бесполезный кусок стекла.

— Холод, — голос Павла доносился со стороны стола. — Аккумуляторы дохнут на холоде. Или…

— Или что?

— Или здесь что-то с электромагнитным полем. Я читал про такие аномалии.

Шорох. Чирканье спички. Резкий запах серы ударил в нос, перебивая сладковатый аромат гостиничного воздуха. Огонек вспыхнул, дрожа в пальцах Павла. Он поднес спичку к толстой восковой свече, стоящей в бронзовом канделябре на столе.

— Откуда здесь свечи? — спросила София, садясь на кровати. Она подтянула ноги к груди, обхватив колени руками. Поза эмбриона. Инстинктивная защита живота — мягкого подбрюшья.

— Лежали на видном месте. Словно нас ждали, — Павел зажег вторую свечу, затем третью.

Комната преобразилась. Электрический свет был плоским, мертвым. Живой огонь сделал пространство объемным и зловещим. Тени от ножек кресел вытянулись по полу, как паучьи лапы. Узор на обоях — эти странные переплетения вен — в колеблющемся свете начал шевелиться. Казалось, стены медленно сжимаются, пульсируя в такт тому самому неслышимому гулу.

Павел повернулся к ней. Пламя свечи снизу подсвечивало его лицо, искажая черты. Глубокие тени залегли в глазницах, делая их похожими на череп. Нос казался острее, скулы — жестче. На секунду Софии показалось, что перед ней сидит не уставший художник-неудачник, а кто-то другой. Чужой. Опасный.

— Пить, — хрипло сказал он. София почувствовала, как её собственный язык прилип к небу. Жажда накатила внезапно и была нестерпимой. Это было не просто желание выпить воды — это была физиологическая засуха. Слизистая рта пересохла так, что стало больно глотать.

— Да, — просипела она. — Дай мне воды.

Павел налил воды из графина в уцелевший стакан. Руки у него дрожали. Вода плескалась, золотясь в свете свечей. Он подошел к кровати.

— Пейте.

София схватила стакан двумя руками. Её пальцы коснулись его пальцев. Снова разряд. Но теперь он не отпугнул. Наоборот, её тело, измученное вибрацией и страхом, потянулось к этому источнику тепла. Она пила жадно, давясь. Вода была ледяной, с отчетливым привкусом металла и чего-то цветочного, приторного. Но сейчас этот вкус казался ей божественным нектаром.

— Еще, — потребовала она, протягивая пустой стакан. Павел налил снова. Потом налил себе и выпил залпом, прямо из горла графина, пролив воду на подбородок и серую футболку. Мокрая ткань облепила грудь. София завороженно смотрела, как дергается его кадык при каждом глотке. Это зрелище — движение хряща под кожей — вызвало у неё странный, тошнотворный спазм внизу живота. Не отвращение. Возбуждение. Грязное, неправильное, но мощное.

Она мотнула головой, пытаясь отогнать наваждение.

— Что с нами происходит? — спросила она. Язык заплетался. Слова выходили ватными, округлыми. Павел опустился в кресло, поставив графин на пол. Он смотрел на пламя свечи немигающим взглядом. Его зрачки расширились настолько, что радужки почти не было видно. Два черных провала в бездну.

— Мы просто звери в клетке, София, — сказал он медленно. Его голос изменился. Исчезла просящая интонация. Появилась жесткость. — Крысы в лабиринте. Нас изучают.

— Кто? — она хихикнула. Смешок вырвался сам собой, истеричный и неуместный. — Тот, кто дышит за стеной. Тот, кто включил этот звук.

Павел вдруг встал. Резко, порывисто. Он подошел к зеркалу шкафа и уставился в своё отражение.

— Я вижу их, — прошептал он. — Тени. Они стоят за моим плечом. Они хотят войти.

— Прекрати, — София почувствовала, как страх снова сжимает горло, но теперь этот страх был смешан с эйфорией. Ей стало жарко. Невыносимо жарко в свитере.

— Ты ведь тоже это чувствуешь, — он не спрашивал, он утверждал. Он повернулся к ней. — Тебе жарко. Тебе хочется содрать с себя кожу, потому что она слишком тесная.

София провела рукой по шее. Кожа горела. Пульс бился в яремной вене, как пойманная птица.

— Замолчи, — прошептала она. — Просто замолчи.

— Как скажешь, начальница. Он усмехнулся. Усмешка была кривой, пьяной. Он вернулся в кресло и закрыл глаза, откинув голову. — Я помолчу. А ты послушай стены. Они расскажут тебе про твои грехи.

В комнате стало тихо. Только треск свечей и гул. Вум-вум-вум. И в этом ритме Софии начало казаться, что узор на обоях складывается в лица. Лица людей, которых она уволила. Лица мужчин, которых она бросила. Они кривились и смеялись беззвучным смехом. А во рту снова пересохло. Ей нужно было больше этой странной, сладкой воды.

Холод пришел не снаружи. Казалось, он сочился прямо из стен, проступал сквозь винные узоры обоев, как трупная испарина. Еще минуту назад София задыхалась от духоты, чувствуя, как свитер липнет к мокрой спине. А теперь воздух в номере стал кристальным, режущим.

Она увидела это первой: тонкая струйка пара вырвалась изо рта Павла, когда он выдохнул. Белое облачко повисло в дрожащем свете свечи и медленно растворилось.

— Пар, — прошептала София. Её собственный голос тоже превратился в белый туман.

— Отопление, — Павел вздрогнул всем телом, словно его ударили. — Батареи. Они ледяные.

Он протянул руку к чугунному радиатору и тут же отдернул её.

— Остыли моментально. Так не бывает. Чугун держит тепло часами.

— Здесь ничего не бывает «так», — София обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь. Зубы начали выбивать дробь, неконтролируемую и унизительную. Клац-клац-клац. Свечи на столе затрепетали, хотя сквозняка не было. Пламя прижалось к фитилям, став синим и тусклым. Тени в углах комнаты сгустились, стали плотными, почти осязаемыми. Софии показалось, что одна из теней у шкафа отделилась от стены и сделала шаг к кровати. Она зажмурилась, мотая головой. «Нервы. Это просто холод и нервы».

— Надо одеться, — Павел встал. Его движения стали дергаными, угловатыми. Он схватил свою куртку, но, надевая её, запутался в рукаве.

— Черт!

— У меня пуховик… там, на вешалке, — София хотела встать, но ноги не слушались. Мышцы бедер свело судорогой. Холод проникал под джинсы, касаясь кожи ледяными пальцами. Это было физически больно, словно с неё сдирали верхний слой эпидермиса.

— Поздно, — Павел бросил куртку на пол. Он подошел к кровати. Его лицо в полумраке казалось маской: впалые щеки, огромные черные глаза, в которых отражались лишь крошечные точки свечей. — Мы не согреем эту комнату одеждой. Стены… они высасывают тепло. Ты чувствуешь?

София чувствовала. Ей казалось, что сам номер — это желудок гигантского ледяного зверя, который начал переваривать их.

— Что ты делаешь? — взвизгнула она, когда Павел рывком откинул одеяло.

— Ложись, — приказал он. В его голосе не было ни просьбы, ни угрозы. Только голая, звенящая необходимость. — Одеяло одно. Мы ложимся вместе. Сейчас.

— Нет. Я не лягу с тобой. Я лучше посижу в кресле…

— Ты сдохнешь в кресле к утру, дура! — он схватил её за лодыжку. Его ладонь была горячей, обжигающей.

Контраст между ледяным воздухом и жаром его руки вызвал у Софии шок. Тело предало её разум. Оно само потянулось к источнику тепла.

— Не трогай меня! — крикнула она, но сопротивление уже угасало. Инстинкт выживания, древний, рептильный мозг, вопил: «Тепло! Иди к теплу!»

Павел не стал спорить. Он просто залез на кровать, прямо в джинсах и футболке, и натянул одеяло до подбородка.

— Иди сюда, — прорычал он из-под одеяла. — Или замерзай. Мне плевать.

София сидела еще секунду, чувствуя, как мороз сковывает легкие. Вдохнуть стало трудно. Воздух загустел, пахнуло чем-то сырым, землистым. Могилой. Она нырнула под одеяло, как в прорубь. Они лежали на разных краях широкой кровати, разделенные полуметром ледяной простыни. София свернулась в тугой комок, натянув свитер на нос. Её трясло так сильно, что кровать вибрировала.

— Ближе, — голос Павла прозвучал у самого уха.

— Нет.

— Ближе, София! Греть воздух бесполезно. Нам нужен теплообмен.

Он не стал ждать. Он придвинулся сам. Его грудь коснулась её спины.

В этот момент реальность в комнате дрогнула. Касание было не просто физическим. Оно было электрическим. Словно между лопатками проскочила искра в тысячи вольт. София судорожно втянула воздух. Тепло его тела прожгло свитер, прожгло кожу, ударило прямо в позвоночник. Это было не мягкое тепло домашнего очага. Это был жар печи. Агрессивный, животный жар.

Но страшнее всего было то, что происходило ниже пояса. Она чувствовала его эрекцию. Твердый, напряженный бугор упирался ей в ягодицы сквозь грубую ткань джинсов. При каждом его вдохе, при каждом микродвижении этот бугор терся о неё. И вместо того, чтобы отстраниться, её тело — предательская биологическая машина — отзывалось на это трение влажной, ноющей пульсацией.

— Перестань, — прошептала она. Голос был сухим, как шелест бумаги. Слюны во рту не было совсем.

— Я не могу, — выдохнул Павел. Его рука, лежавшая у неё на животе, сжалась, комкая свитер. — Я не контролирую это.

Он не врал. Кровь, отлившая от замерзающих конечностей, застаивалась в малом тазу, требуя разрядки. Это была не похоть. Это была паническая атака, конвертированная в возбуждение.

Павел дернулся, прижимаясь к ней еще плотнее. София ощутила, как головка члена, даже через два слоя джинсовой ткани, жестко прочертила линию вдоль её копчика. Вспышка. Перед глазами Софии взорвались цветные пятна. Страх трансформировался в острое, болезненное желание быть заполненной. Заполненной чем угодно, лишь бы вытеснить эту звенящую пустоту внутри.

— Повернись, — скомандовал он. Она не хотела. Но её тело, накачанное адреналином и страхом, послушалось. Она перевернулась на другой бок, лицом к нему. В темноте под одеялом их колени столкнулись. Джинсовая ткань зашуршала о джинсовую ткань. Павел притянул её к себе. Грубо, резко. Он обхватил её руками, прижимая к своей груди.

— Тише… Тише… — зашептал он, и его дыхание обожгло ей лоб. — Сейчас согреемся.

София уткнулась носом в его футболку. От него пахло потом, страхом и той странной, сладкой пылью, которой пропиталась гостиница. Но сейчас этот запах казался ей самым лучшим на свете. Она почувствовала, как её дрожь передается ему, или его дрожь — ей. Границы тел стерлись. Было непонятно, где заканчивается она и начинается он.

Её рука, зажатая между их телами, невольно легла ему на грудь. Сердце Павла колотилось бешено, неровно, ударяясь о ребра. Тум-тум… Тум-тум-тум… Этот ритм совпадал с ритмом того низкого гула, который всё еще давил на уши извне.

— Ты слышишь? — прошептала она в его ключицу. — Они ходят…

— Кто? — его рука начала гладить её спину. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Механически. Сильно. До боли вжимая пальцы в мышцы вдоль позвоночника.

— Тени. Я слышу шаги.

Павел замер.

— Я тоже, — выдохнул он. — Но это не в коридоре, Соф. Это у нас в головах.

Он прижался к ней пахом. София почувствовала твердость сквозь джинсы. Это не было осознанным приставанием. Это была физиология. Кровь отлила от замерзающих конечностей к центру тела, к органам, вызывая неконтролируемую эрекцию. Она должна была оттолкнуть его. Ударить. Закричать. Она — София Воронова, высококлассный юрист и топ-менеджер, железная леди. Вместо этого она подалась бедрами вперед, навстречу этому давлению.

Тепло внизу живота вспыхнуло сверхновой звездой. Это было облегчение, граничащее с безумием. Боль от холода отступила, сменившись тягучей, темной пульсацией желания.

— Тепло… — простонала она. Павел издал горловой звук, похожий на рычание. Его рука скользнула с её спины ниже, на поясницу, и с силой, почти до синяков, прижала её к себе.

Они лежали в темноте, задыхаясь, переплетенные в клубок нервов и мышц, а вокруг кровати, в пляшущих тенях, комнате казалось, что стены действительно начали дышать.