Читать книгу Свидетель молчания - - Страница 2

Дождь начался на третий день. Не легкий весенний дождичек, а густой, упругий, сеящийся с неба сплошной серой пеленой. Он стирал границы между рекой, небом и землей, превращал улочки Вересеньска в липкие потоки коричневой жижи. Степанина комната, казавшаяся сначала уютной, теперь была наполнена сырым холодом, пробиравшим под пальто. Истопник Осип, хмурый детина с обмороженными щеками, только отмахнулся: «Дрова сырые, барин-учитель. Весна. Потерпите до сухмени».

В училище пахло теперь не только мелом и валенком, но и влажной шерстью и прелыми портянками. Дети шумно снимали в прихожей громоздкие калоши, старшеклассники курили в уборной, и едкий дым махорки висел в коридорах, смешиваясь с запахом капусты из квартиры сторожа.

На педсовете, который собрал Потапов, обсуждали «чрезвычайный случай»: ученик четвертого класса украл у одноклассника гривенник на баранки. Директор, пухлыми влажными пальцами постукивая по столу, вещал о падении нравов и необходимости телесных наказаний.

– В мое время, господа, за такое пороли розгами при всем собрании. И дух был крепче, и знания тверже!

Степан сидел, сжавшись, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Он помнил себя в том возрасте: страх, стыд, унижение. Отец никогда не поднимал на него руку.

– Федор Игнатьевич, – тихо, но четко проговорил он. Все взгляды повернулись к нему. – Может, стоит разобраться, зачем он взял деньги? Может, дома…

– Дома его отец – горький пьяница, а мать прачкой моется! – отрезал учитель арифметики, Грудинин, человек с вечно насморканным носом и выражением глубокого отвращения ко всему живому. – Яблоко от яблони. Разврат надо выжигать каленым железом. Истина, Аркадий Леонтьевич?

Все взгляды перенеслись на человека, сидевшего справа от Потапова. Аркадий Леонтьевич Вершин вошел в учительскую бесшумно, уже после начала. Он снял мокрое пальто и аккуратно повесил его на спинку стула, подложив под него газету. Теперь он сидел, положив на стол широкие, ухоженные ладони. На мизинце левой руки – скромный перстень с темным камнем. Лицо было спокойным, внимательным.

– Железо, Николай Семенович, – мягко произнес Вершин, – инструмент грубый. Им можно выжечь язву, а можно и здоровое тело искалечить. Мальчишка голоден? Надо накормить. Унижен? Дать почувствовать себя человеком. – Он повернул голову к Степану, и в его серых, пронзительных глазах мелькнуло что-то вроде одобрения. – Я, кажется, слышал здравую мысль. Учитель Озеров предлагает не карать, а понять. По-христиански. Не так ли?

Степан почувствовал прилив теплой, смущающей благодарности. Он кивнул.

– Совершенно верно, Аркадий Леонтьевич. Наказание без понимания – это жестокость.

Вершин одобрительно кивнул, затем его взгляд стал деловым.

– Я, как попечитель, выделю небольшую сумму на дополнительное питание для детей из самых бедных семей. Но дисциплина, Федор Игнатьевич, конечно, необходима. Пусть мальчик отработает гривенник: поможет сторожу дров наколоть, классы вымыть. И труд облагораживает. И справедливость соблюдена.

Решение было встречено общим одобрительным гулом. Грудинин фыркнул, но смолк. Потапов, польщенный, что Вершин обратился к нему по имени-отчеству, закивал. Степан сидел, пораженный. Вот она – мудрость! Не слепое следование правилам и не бездушная жестокость, а гибкая, практическая доброта. Решение, которое действительно помогает. Он поймал на себе взгляд Вершина и увидел в нем дружелюбную, чуть усталую улыбку.