Читать книгу Берингов пролив - - Страница 1

Поезд дёрнулся и пошёл ровно. За окном поползла тёмная промзона, потом редкие огни города стали редеть. Виктор устроился на нижней полке, достал из сумки пластиковую бутылку без этикетки.

– Будешь? – спросил он, не глядя на Роба.

Роб помедлил, глядя на бутылку.

– Спасибо. Но, пожалуй, нет.

– Правильно, – кивнул Виктор. – Сначала смотри, с кем пьёшь. Потом – зачем.

Он отвернул крышку, сделал глоток, поморщился – не от крепости, а будто от боли где-то глубже. Затем достал из сумки завёрнутый в газету хлеб и огурец, положил их на газету рядом.

– Ешь.

– Спасибо, – Роб взял кусок хлеба.

– Ты откуда к нам такой? – спросил Виктор, жуя. – Не турист, вижу.

– Я… – Роб запнулся, привычно собирая фразу. – Я еду в Сарапул по семейному делу.

– По какому именно? – сразу уточнил Виктор. Без враждебности, но прямо.

– Ищу следы. Документы. Письма, возможно.

– Умер кто-то?

– Отец, – сказал Роб. – Недавно.

Виктор кивнул.

– Тогда ясно. После смерти всегда начинают искать правду. До – некогда.

Он снова глотнул и посмотрел на Роба внимательнее, будто через стекло.

– Ты не наш, да?

– В каком смысле?

– В обычном. Не отсюда.

– Я родился в Калифорнии, – сказал Роб. – Но по отцу…

– Американец? – перебил Виктор и сам же ответил. – Ясно. Значит, обратно тянет.

– Я не уверен, что это правильное слово.

– А правильного и нет, – отмахнулся Виктор. – Тянет – и всё.

Пауза повисла, заполненная стуком колёс под полом купе. За окном начинала светлеть ночь: предрассветная белизна горизонта.

– Ты как к нам вообще относишься? – спросил Виктор вдруг, обращаясь в профиль. – Только честно.

Роб посмотрел в окно. Потом – на свои руки.

– Я долго считал, что Россия – это место, где всё… – он искал слово, – broken.

Пауза затянулась.

– Где правила есть, но на них нельзя опереться.

– А сейчас?

– Сейчас я вижу, что правила есть. Просто другие. И иногда… – он замолчал, – иногда они про то, о чём у нас вообще не говорят.

Виктор хрустнул огурцом, вытер руки о штаны.

– Про совесть, что ли?

Роб кивнул.

– У нас это слово используют редко. Обычно говорят про ответственность. Или про репутацию.

– Репутация – это когда на тебя смотрят, – произнёс Виктор.

Он медленно взял бутылку со стола и посмотрел сквозь мутный пластик на Роба.

– А совесть… – он сделал глоток и чуть поморщился.

– Это когда ты сам на себя смотришь. И видишь.

Он закусил хлебом.

– Я вот к брату еду. Хоронить. Сорок лет на заводе отпахал. Никаких репутаций. Чтобы детей не обмануть и самому потом в зеркало смотреть – вот и всё. Больше ничего и не было у него.

Роб слушал и смотрел в окно, где только что мелькали фонари и резко возникла чернота ночного леса. В стекле вдруг появилось его отражение – лицо, которое он сам не узнавал: осунувшееся, с тенями под глазами и бородкой, высвеченное лампой купе.

– В Америке, – вдруг сказал он осторожно, – считается, что человек прежде всего должен думать о себе.

Он нахмурился, будто проверяя сказанное.

– Иначе система не работает. По крайней мере, так принято говорить.

– Ага, – сказал Виктор. – И у нас система часто не работает.

Он помолчал.

– Зато… – он осёкся. – Люди.

Он посмотрел на Роба сбоку, оценивающе, взвешивая его на весах.

– Знаешь, в чём твой прокол? – спросил вдруг.

– Прокол?

– Ты говоришь, как протокол пишешь. Каждое слово щупаешь. У нас так базарят либо те, кто уже отсидел, либо те, кто очень не хочет туда попасть.

– Я действительно боюсь, – честно ответил Роб. – Потому что я не уверен, что имею право.

Виктор хмыкнул.

– Право появляется, когда отвечать готов.

Он переставил бутылку подальше от себя, лёг на спину, закинув руки за голову.

– Знаешь, – сказал он уже почти в темноте, в той особой мягкости, которая приходит перед сном, – ты, может, и американец. Но если приехал сюда не за выгодой, а за памятью… – он не договорил, махнул рукой в темноту. – Значит, не чужой.

Роб долго молчал.

– Я сегодня впервые подумал, – сказал он наконец, очень тихо, – что, возможно…

Он замолчал.

Виктор не ответил сразу. Долгая, тяжёлая пауза. Потом он повернул голову, и даже в полусвете Роб видел его улыбку – грустную и какую-то жалостную.

– Ты не спеши с такими словами, – сказал он. – Это не паспорт и не фамилия. Русский – это когда уйти не можешь, даже если можно.

Он погасил свет над полкой.

Поезд шёл сквозь ночь, ровно и упрямо, как будто знал дорогу лучше всех в этом купе. За окном растекалась темнота, и оба мужчины слушали этот ритм: стук колёс, звон чайной ложки о подстаканник – сердцебиение огромной страны, которая каждую ночь везла людей в свою глубину.

На нижней полке спал Виктор, и его дыхание постепенно выравнялось. На верхней Роб лежал с открытыми глазами, повторяя про себя слова, которые только что услышал.

Из соседнего купе тянуло копчёной курицей.