Читать книгу Долгая извилистая дорога к Богу - - Страница 3

Мое самое раннее детство, неосознанное, состоит из фрагментов моего зрения: первого, короткого, затем чуть длиннее и, по мере взросления, более осознанного.

И чем старше я становился, тем обширнее по содержанию и длиннее они становились.

Первое мое обозрение мира очень короткое, блиц, произошло, когда мне было семь месяцев. Об этом мне сказала моя мама, когда я был уже совершенно взрослым.

Мой первый осмысленный взгляд был прикован к яркому предмету, который лежал в изумрудно-зеленой траве. Я смотрел на него, находясь на плечах моего отца, который был ростом один метр девяноста четыре сантиметра. То, на что я обратил внимание впервые в жизни, оказалось ложкой с хохломской росписью.

Она была так далеко, и я так тянулся к ней, что отец заметил ее в траве и поднял.

На этом мой первый этап знакомства с красивым, ярким миром на время прервался.

Второй был запоминающимся тем, что какой-то очень большой человек заходил в дверь, и было кратковременное облако пара из дверного проема.

После этого он достал из кармана телогрейки кусок хлеба, закрыл за собой дверь и, протянув его мне, сказал: «Держи, Петька, это тебе от зайца». Я вцепился зубами, которых тогда у меня было не так много, и стал его грызть.

Хлеб был очень холодный и твердый, но я его грыз и смотрел на отца – а это, конечно же, был он – с каким-то непонятным восторгом и радостью.

Он смотрел на меня и обнимал левой рукой улыбающуюся женщину, мою маму, естественно, которая держала на руках ребенка, моего брата Мишу.

Я родился в марте 1949-го года, а Миша – в ноябре 1950-го.

Значит, в описываемом событии мне было год и семь месяцев.

Следующий фрагмент я уже помню хорошо, но тоже непродолжительно. Я стою рядом с отцом, прижавшись к его ноге с правой стороны.

Мы стоим перед большой белой простыней, которая закрывает кровать, а там люди в белых халатах.

Гораздо позже я понял: мама рожала еще одного моего брата, Васю. Это был март 1952-го года.

Само собой, я в это время – мне было три года – мало ощущал, кем я являюсь и что за место, где я жил, и спал, и ел. У ребенка трехлетнего возраста вряд ли возникают претензии: что, как и почему. Вся наша семья жила в вагоне, обычном товарном вагоне, стоящем на железнодорожных путях. Если я и осознавал, что я живу в вагоне, то это было естественно, так же, как и у кочевых народов, живущих в чумах, юртах и так далее. У моих родителей не было своего дома.

Мама родилась и жила в Белоруссии, в городе Бобруйске. Началась война. Дом, в котором жила их большая семья, периодически занимали проходящие через Бобруйск войска и распределялись немецкие солдаты в количестве десяти человек в доме. Поэтому мама с родителями, братьями и сестрами постоянно жили в сарае рядом с домом. Так продолжалось до 1943 года, когда в лесах Белоруссии активно стало действовать партизанское движение. Клим, брат мамы, и дядя Яша, тоже ее брат, ушли к ним.

Летом 1943 года в город вошла карательная дивизия СС для борьбы с партизанами. Вместе с ними были бандеровцы.

Немцы искали партизан и семьи, у которых родственники были в партизанах: кто-то из своих сдавал полицаям, а те, естественно, докладывали немцам. Немцы сами ничего не делали.

Бандеровцы согнали в дом всех, у кого родственники были в партизанах, заколотили досками двери и окна и дом подожгли.

Моя бабушка выбила окно и выпрыгнула из горящего дома. Они расстреляли ее из пулемета на глазах у мамы.

После этого всю молодежь города немцы погрузили в вагоны и отправили в Германию, по сути, в рабство. Маму, конечно, тоже.

Мой дед, отец мамы, был в 1938 году приговорен к десяти годам без права переписки. Но, как было заявлено через годы, это был просто расстрел.

Когда война закончилась, моя мама находилась в зоне американских военных. И когда она вернулась в Бобруйск, ей порекомендовали определенные люди завербоваться на Урал, а точнее, в «Челябинск», куда она приехала в 1946 году.

Отец мой жил в городе Измаил до войны, а точнее, в деревне недалеко от города. До 1939 года он служил в румынской армии, в кавалерии. Но после подписания пакта Молотова-Риббентропа эта часть Румынии отошла Советскому Союзу. И отец, как неблагонадежный, потому что служил в румынской армии, был отправлен в трудовую армию в Челябинскую область на строительство и ремонт железных дорог.

Вот там и встретились, как говорится, два одиночества. И в 1947 году они поженились. А в 1949 году родился я, а позже – и мои братья.

Вагоны эти стояли, естественно, на путях, чтобы их можно было оттаскивать туда, где нужны были специалисты. Но на станции Шершни мы остановились на постоянное жительство. Я думаю, что всего этих вагонов было не менее шестидесяти или семидесяти. Это был как бы спецпоселок с вереницей вагонов и улицами между ними.

На какое-то время, мне было лет семь, родители уехали вместе с нами в Измаил.

Но почему-то там долго не задержались. И через несколько месяцев вернулись обратно. Нам опять дали вагон. Это я уже, хотя и не все, помню. Пустой вагон метра три в ширину и метров в двенадцать в длину.

Отец работал с другими мужиками, которые ему помогали. Поставили столбы. На них пристроили тамбур из горбыля. Пол, правда, был из досок. Под ними сделали, как мама называла, «стайку». Она купила потом цыплят и отгородила для них место. А большую площадь назвала Борькой, потому что там был поросенок Борька. Откуда-то появились три кровати, два стола, пять или шесть табуреток. У короткой стены стояла кровать родителей.

Рядом, вдоль вагона, упершись в них, стояла моя узкая кровать. Рядом с моей стояла металлическая печь, труба которой выходила через крышу на улицу. Дальше стояла широкая кровать, где спали Мишка и Васька. И напротив стоял стол и табуретки под ним. Здесь мы ели: папа и мама отдельно, мы тоже. Перед выходом стояло ведро, над ним – рукомойник. В это ведро мы ходили по-маленькому, а, так сказать, по-большому бегали в туалет, который стоял на улице метрах в ста, с двумя кабинами и дверьми, которые закрывались на вертушку на одном гвозде.

Чтобы присесть для нужды, нужно было умудриться найти место, чтобы не наступить на чью-нибудь кучу. Его, конечно, чистили, но очень редко. Мишу с Васей мама мыла в корыте, а я по субботам ходил с отцом в баню, которая находилась в конце границы вагонов. Там стоял барак, в котором и была баня.

В основном, все живущие в вагонах общались мирно. Драки если и были, то я их не видел. Друг другу помогали. Видимо, человек так устроен, что в таком возрасте он не думает о будущем, просто плывет по течению жизни.

Первый класс школы, я смутно помню, учился не здесь. Я ходил сейчас во второй класс. В чем ходил зимой, точно не вспомню. Ближе к лету были какие-то брюки непонятные, рубашка и что-то наподобие тапочек со шнурками от задника отверстия вперед, там завязывались. В правом была приличная дыра, прямо над большим пальцем. Это причиняло мне чувство стыда. Нет, на улице я бегал босиком, да и в школе я тоже чувствовал бы себя нормально. Но мне очень нравилась наша классная руководительница. Ее звали Олимпиада Лавровна. У меня впервые были совсем не детские мысли, когда я на нее смотрел. У нее была просто точеная фигурка. Она ходила на каблучках, как звезда какая-то. Я мечтал, что когда я вырасту… И на этом мечтания обрывались, так как что будет, когда я вырасту, в голову пока не приходило. Но эта дырка, из которой торчал большой палец, доводила меня до жуткого стыда. Это было просто мучение… Но, когда я выходил из школы, мне было абсолютно все равно.

Учился я хорошо. В третий класс перешел с одной четверкой. Летом мы бегали почти все босиком или в каких-то драных чужих обносках.

Ходили купаться в какую-то лужу, которая находилась рядом с железной дорогой. Резали ноги стеклами от разбитых банок. И через несколько минут забывали.

Рядом с нашими вагонами была станция Шершни. И за зданием самой станции, наискосок, находились какие-то склады за забором. Всех тогдашних ребят – друзей – не помню ни одного из более чем десяти человек, в памяти остались двое: один Гена, а другой – по прозвищу Козя. Этот тип всегда что-то искал и, если можно было, мог стащить. Однажды он мне сказал, что на тех складах за станцией он знает место, где лежат в ящиках много трофейных немецких зажигалок. В них есть даже кремень, только бензина нет. Заливаешь, и она работает.

– Там охрана, говорю, что там делать?

– Нет там охраны, – сказал он. – Когда темно, там собака бегает по проволоке на цепи. Может попробуем? Ты, я и Генка.

Я подумал: сходить посмотреть можно, а там видно будет.

Козя был таким провокатором, вечно в какую-нибудь историю втянет. Раз петарду железнодорожную притащил, взорвал ее, и его обожгло прилично в области подбородка. И дразнить его стали «козья бородка».

Мама моя недолюбливала его, постоянно говорила, чтобы я с ним не связывался. У него было, конечно, имя, но все: и дети, и взрослые – звали по прозвищу.

Мы договорились, что завтра, как стемнеет, сходим посмотрим. Он пошел домой, я тоже. Но я крикнул, чтобы он нашел Генку и спросил, пойдет он или нет.

Мне почему-то страх был незнаком, и хитрить я тоже не мог. Когда мне светила порка ремнем, я просто готовился терпеть. Доставалось мне часто, но я вроде привык, что получаю иногда, и особенно не расстраивался.

Родители оба работали: вставали рано, ну и ложились тоже не очень поздно. Миша и Вася ложились в одно время с ними. Я мог иногда, если отец был не против, послушать музыку из красивого приемника с зеленым длинным окошком под желтым, блестящим материалом.

Мне очень нравилась музыка, когда играли скрипка и фортепиано вместе с оркестром.

Иногда по неизвестной причине у меня на глазах появлялись слезы. Я клал руки на стол, согнув их в локтях, на них пристраивал голову, слушал и засыпал. Мама меня будила, и, плеснув на лицо немного воды, я раздевался, ложился спать. В этот вечер все было, как всегда.

Я послушал музыку, умылся и лег спать.

Ночью я внезапно проснулся и услышал голос. Он вроде был не во мне, а где-то рядом. Он сказал, что когда-то меня не станет. Все будут – а меня не будет, но я не должен бояться.

Я сразу же тихонько всхлипнул: мне показалось, что я что-то потерял. Мама, видимо, не спала, она спросила:

– Петя, почему ты плачешь?

– Я не плачу, – ответил я и сразу же уснул.

До обеда я из дома не выходил, а читал книгу, на обложке которой был рисунок парня с автоматом наперевес. На шапке у него, на козырьке, была широкая красная полоса.

Книга была про партизан, которые воевали с фашистами. Я не пропускал ни одной книги, которую приносила мама. Практически я всегда зачитывался до вечера, а когда мама выключала свет, я читал под одеялом с помощью фонарика. Чтение было моим настоящим увлечением, но книг было мало, и поэтому мы носились по улицам.

Как только весной земля становилась твердой, мы играли в чику, в которой нужно было свинцовой битой бить по монете, лежащей на земле, чтобы от удара она перевернулась другой стороной. Тогда монета твоя. Это занятие было довольно интересным для пацанов от семи до девяти лет.

Утром я выбегал из дома с куском хлеба, политым подсолнечным маслом. Кто увидел первый, орал: «сорок восемь – половину просим». Я всегда делился. В итоге сам съедал меньше всех. Чуть погодя, подошел Козя и опять начал рассказ о трофейных зажигалках. Он был настоящим провокатором.

Правда, провокация с петардой обошлась ему самому очень дорого. Орал он тогда так, что мужики, игравшие в домино недалеко, тут же прибежали и помогали, чем могли. Мы, пацаны, что могли сделать?

– Ну что, идем? – надоедал он.

Я стоял рядом и слушал, ничего не говоря.

– Идем, Генка? – спросил я.

– Ну, давай сходим, посмотрим, – ответил он, пожав плечами.

Как начало темнеть, мы пошли. Перешли железнодорожные линии, обошли здания станции с левой стороны и метров через триста-четыреста подошли к забору, за которым находилось длинное одноэтажное здание склада. За этим зданием виднелись еще несколько. Козя повел нас к небольшой щели в заборе и показал на стоящие один на одном ящики.

На нескольких верхние доске были оторваны, но лежали они рядами в ящике. Только мы стали рассматривать, с громким лаем подбежала большая овчарка.

– Ну, ты и дурак, Козя! – сказал Генка. – Ты зачем нас сюда привел?

– Я придумал, – быстро проговорил Козя. – Я пойду на ту сторону за угол и буду ее отвлекать. А кто-нибудь из вас залезет.

– Вот ты и залезешь, – сказал Генка, – а я буду отвлекать.

– А Петька на атасе.

– Пацаны, я маленький. – Это была правда. – Я не допрыгну с ящиков до конца забора, а Петька здесь самый высокий. Вот пусть он и лезет, а ты его со своей спины поднимешь, чтобы он здесь зацепился, а потом подсадишь, и он перелезет, а оттуда сам спокойно перелезет.

«Командир чертов», – подумал я, но быть трусом не хотелось.

Все: Козя побежал, начал там за углом лаять, Генка быстро помог мне.

Я оказался на ящиках, приподнял одну из досок и увидел несколько блестящих от света лампы со столба, лежащих, в основном, рядами штук по двадцать, в вощеной бумаге, зажигалки. Я быстро разорвал бумагу и стал горстями забрасывать их за майку. Собака там лаяла и вдруг перестала.

Я повернул голову в ту сторону и увидел ее, мчащуюся в мою сторону, почему-то молча. Козя орал с той стороны, чтоб я быстрее перепрыгивал назад. Вероятно, это было первое в моей жизни ощущение действия адреналина. У меня был жуткий страх и такой же, непонятно откуда взявшийся, восторг.

До собаки было не более десяти метров, когда я был на верхушке забора. Она не могла допрыгнуть до меня, а я дико орал от какого-то удовольствия и спрыгнул с забора к пацанам вместе с грузом зажигалок в майке. Не помню, сколько было их, но майка моя и живот были в машинном масле или в солидоле. Мама потом ругала меня, когда пыталась отстирать. И что?

Зажигалки раздали мужикам, которые забивали козла, и стоящим рядом, наблюдающим за игрой. Отцу отдал несколько штук. И чего ради лезли? Ничего не понятно.

Козя потом еще раз предложил, но мне было неинтересно уже.

Эффект был уже не тот, как от первого раза.

Воспоминания о злой собачьей морде, которая пыталась достать меня на заборе, как-то не доставляли удовольствия.

«Ищи других дураков», – сказал я ему.

Моя мама всегда говорила: «Не связывайся с Козей». Но я почему-то ее не слушал.

В середине лета мама сказала, что скоро поедем в Бобруйск, на ее родину. Отец поехать не захотел. «Работать надо», – сказал он. Я тогда не понимал, что это такое, но мама сказала, что вместо отпуска он взял какую-то компенсацию, а то нам не на что было бы ехать. Из всей поездки мне запомнился только Казанский вокзал в Москве.

Много людей, шум, постоянные объявления, красивые, блестящие витрины с красивыми же внутри них шоколадками, коробками. Особенно мне нравились бутылки с серебряным верхом. Шампанское, конечно. Но я думал, что это в них мороженое.

Я один раз до этого ел эскимо и предполагал, что это полная бутылка эскимо. Абсолютно не помню, как ехали в поезде туда и обратно. Но помню, как ночью от одного до другого вокзала мы шли по железнодорожным путям.

Мишу и Васю мама держала за руки, а я нес какие-то сумки или что-то наподобие. Помню, как мама постоянно оглядывалась, чего-то опасаясь. Ее страх передавался мне.

Не помню, как возвращались обратно. Отчетливо помню, как в Бобруйске мы сели на обед за большой полукруглый стол. За этим столом с одного конца сидел дядя Яша, старший брат моей мамы. Его жена, не помню ее имя, сидела с другого конца. Мама сидела рядом с ним, слева от него. А я – рядом с мамой.

Когда начали приступать к еде, вся их семья – их было с родителями семь человек – начала молиться, говорить быстро какие-то слова и креститься.

Ничего подобного я до этого не видел и не слышал об этом. И от своей тупой безмозглости я рассмеялся.

Удар ложкой в лоб мне прилетел со всего маха от правого плеча дяди Яши, через маму, левой рукой, наотмашь, в мой дурацкий большой лоб.

Я что-то закричал или громко сказал, что-то грубое, вероятно. Мама меня дернула за руку, приказав замолчать сейчас же.

Я быстро заткнулся, не понимая, что я такого сделал, чтобы получить по лбу ложкой.

– А они что, у тебя некрещеные, Полина? – спросил дядя Яша у мамы.

– Нет, – опустив голову, еле слышно ответила мама.

– Так, завтра в девять часов утра, – сказал он и стал ей объяснять, куда завтра к девяти мы должны подойти.

Как потом, после процедуры, объяснила мама, церковь была сожжена, поэтому мы пришли на следующее утро в большой дом, который стоял на берегу реки Березина буквально в двадцати шагах от нее. Внутри нас встретил человек в рясе.

Кругом на стенах находились иконы с разными ликами и разной величины, которых я до этого не видел ни разу. В одном углу их было три, чуть ниже под ними горели свечи.

Он ходил с какой-то штукой рядом с нами, что-то говорил, и мы повторяли за ним. Потом он засунул нам всем в рот какие-то тонкие пластинки, которые мы должны были съесть. После этого, если я точно помню, мы пошли на реку.

Все с себя сняли, зашли по пояс. Священник же зашел в своем одеянии, взяв меня за шею сзади. Он что-то говорил, и рука у него была очень сильная. Окунал нас всех в воду. Длилось все это недолго. Мы оделись, мама что-то ему передала, и мы пошли к дому дяди Яши.

Как оказалось – тогда нам, пацанам, было непонятно – этот священник был к тому же еще и нашим крестным отцом, что бывает крайне редко. И вера наша называлась «староверы», или «двоедане». Но узнал я это гораздо позже.

Наша мама этого не объясняла, когда мы вернулись обратно из Бобруйска в наш вагон в Челябинске. Почему – не знаю.

Когда же мы подошли к дому дяди Яши, нас ждала толпа пацанов, но были они чуть старше нас. И один из них, белокурый высокий паренек с серьезным лицом, стоял отдельно. Мне тогда казалось, что вижу его я один, а пацаны стояли у ворот кучкой и не подходили, стояли неподвижно и смотрели. И этот мальчик очень отличался от остальных. Он был странно одет для того времени: брюки светло-бежевого цвета, светлая обувь, белая рубашка без пуговиц и светлые волнистые волосы. Пацаны были одеты кто во что.

– Ну вот, – сказал этот странный мальчик. – Теперь вы крещеные, и вас всю жизнь будут охранять.

В этот раз я не засмеялся. И это было неожиданно. Я спросил:

– И кто же нас будет охранять, и от кого?

На что он абсолютно серьезно ответил, что каждого из нас будет охранять ангел и защищать от слуги дьявола. И оба они постоянно будут находиться рядом с нами.

– Слуга темных сил все время будет с левой стороны сзади. Ангел все время будет справа. Тот, который с левой стороны, постоянно будет склонять тебя делать нехорошие поступки: обманывать, воровать и прочее. А тот, который справа, будет пытаться не допустить, чтобы ты поддавался желанию темных сил.

Само собой, разумеется, было бы странно, что я, восьмилетний пацан, принял бы эти слова как истину. Естественно, что эти слова и их значения были успешно забыты. Но мне в тот момент казалось, что этот паренек был один. И видел его только я.

А те пацаны, которые стояли у дома, у ворот дяди Яши, они его не видели, это было заметно. Это меня уже в то время удивляло. Однако если ты посадил в землю маленький росток, ушел и забыл о нем, он станет впоследствии, постепенно, но необратимо, деревом. И ты увидишь результат того, кто был за то, чтобы ты посадил этот росточек, а не того, кто постоянно противился. Потом мы вернулись в Челябинск, на нашу станцию Шершни, в наш вагон, почти родной для нас, так как другого, лучшего, мы не знали и даже в мечтах не держали.

Лето прошло быстро. Я собирался в третий класс.

К моей огромной радости, отец купил мне сапоги: настоящие кирзовые, абсолютно новые.

Я чистил их кремом, потом натирал тряпкой, как советовал отец. До первого сентября я их не надевал, но надел новый костюм, который тоже предназначался для школы. Попал под дождь и пришел совершенно мокрый.

И костюм, конечно, новым уже не выглядел.

«Заслужил, получай», – часто говорил отец.

Я получил по полной, но недолго, так как мама вмешалась.

До школы было еще несколько дней, и я опять вляпался в нехорошую историю.

В нашем классе училась девочка, Валя Щербакова. Я увидел, как она качается на качелях, хотел стащить ее с качелей и сам покачаться, ну и поссорились. Вечером я пришел домой, смотрю: мама мне кашу пшенную накладывает и чуть заметно улыбается, отворачиваясь, ставит тарелку с кашей на стол, садится на кровать, опустив голову. Я насторожился. «Что-то случилось, но я ничего страшного не сделал», – подумал я. Отец повернулся ко мне.

– Ты видел сегодня Валю Щербакову?

– Ну да, а что?

Я рассказал, как все было.

– Все? – спросил отец.

– Ну, – ответил я.

– Что ты нукаешь, как попугай? – проговорил отец и как стукнет меня ладонью по шее.

У меня чуть голова не отлетела. Я никогда не плакал, когда он меня лупил, а тут я заревел.

– Петя с мыльного завода – жестко сказал отец, – что же ты, как дурачок, ведешь себя?

Он опять замахнулся, но мама тут как тут:

– С ума сошел? Лапищей своей по голове ребенка! Дай ему поесть.

– Да ну вас, – пробурчал отец, взял папиросы и вышел на улицу.

Рука отца была, и правда огромная. Я таких рук больше никогда не видел. В Челябинске была такая же лопата у одного знакомого. Они ростом были почти одинаковы. Отец был метр девяносто четыре, а тот человек был два метра. Больше отец не вспоминал про этот случай. Да и я забыл на следующий день.

Зима пролетела, я закончил третий класс без четверок, к своему удивлению.

Весь учебный год во все глаза смотрел на Олимпиаду Лавровну. Она как-то спросила:

– Чистобаев, что ты так смотришь на меня все время?

– Я не смотрю, – ответил я и почувствовал, как краснею. Весь класс засмеялся. После такого замечания я начал смотреть не так явно. Мои чувства к ней не изменились. Пацаны в классе стали подтрунивать, да я не реагировал.

Мне шел десятый год. Отец купил мне велосипед. Был апрель-месяц, тридцатое число. Ездить меня никто на нем не учил. Радость моя в меня не вмещалась. Некоторое время я на него садился и тут же падал набок.

Минут через десять я поехал кое-как, виляя по всей дороге. Через несколько минут влетел в яму. Больно или нет – было неважно. Руль повернулся как-то непонятно. Велосипед не хотел ехать прямо. Я с трудом довел его до своего вагона. Шел и ревел от злости. Пришел, поставил к лестнице, поднялся домой. Отец сидел за столом и, конечно, все видел в окно. Встал, вышел на улицу, засунул колесо между ног, что-то сделал. Я не понял, но все было на месте, я хотел снова ехать. Мама сказала, что уже вечер, а завтра с утра поеду. Я не мог дождаться утра, а когда подошел к окну, то опять заорал: на улице все было в глубоком снегу. Мама опять спокойно сказала:

– Не переживай, он к обеду растает. Через час после этого земля подсохнет – и поедешь.

Мамочка моя, почему я ее так редко слушал до пятнадцати лет, да и позже тоже очень даже не мешало бы.

Велосипед, очень странно, мне быстро надоел. Я передал его брату Мише. «Пусть учится», – подумал я. А велосипед ничего нового мне не дал. После того, когда научишься крутить педали и управлять рулем, больше делать нечего, становится скучно.

Брат научился за полчаса и гонял на нем с утра до вечера.

На простом участке земли, который был между двумя рядами вагонов, выгрузили трубы большого диаметра, а между ними – несколько кузовов. Мужики, которые играли в домино, сказали, что это кузова от КРАЗа. Три кузова положены так, как они ставятся на машину, а два – на них, но только перевернули вниз емкостью. Труб было много, они все лежали одна к одной на земле, очень плотно, а одна почему-то лежала на них сверху. Если ее чуть заденешь, она начинала незаметно колебаться. Мы играли в машины на этих трубах и кузовах, нас было человек пять, не меньше. Кози не было, он не любил бегать, но был Гена и еще несколько пацанов. Очередной саливший бегал то за одним, то за другим.

Я побежал в сторону кузовов, которые лежали один на одном. Там можно было нырнуть под кузов и выскочить с другой стороны, а Генка побежал в сторону той самой, неустойчивой, трубы. Я стоял в кузове, наблюдал за другими и не обратил внимания на громыхающий звук, но услышал необычно громкий голос Гены:

– Петька!

Я оглянулся и растерялся от неожиданности: на меня со скоростью катилась труба.

Генка, когда убегал, запрыгнул на нее и оттолкнулся. Она и покатилась, набирая обороты. Пацан, стоящий на верхнем кузове, крикнул:

– Давай руки!

Он хотел вытащить меня, но было поздно. Удара я не почувствовал совсем, даже касания.

Мне кажется, что Господь Бог так устроил организм человека, а может, и не только человека, что в таких моментах, вероятно, и при падениях с высоты и тому подобных случаях, он отключает тебя от жестокости непроизвольных аварий в том самом моменте, когда отключить сознание человека является единственным вариантом сострадания. Я очнулся под вагоном, в тени, на улице в этот день было очень жарко.

Я очнулся от резкого запаха нашатырного спирта. Доли секунд – и я опять потерял сознание. Вторично я очнулся в больнице. Рядом со мной сидела моя плачущая мама, рядом с ней стоял отец. Первое, что я сказал, было:

– Мама, почему ты плачешь?

И слышал, как она говорила врачу тихим криком:

– Резать не дам!

– Но вы поймите: еще час-два – и он умрет, – сказал врач.

Молчавший до этого отец взял ее за плечо и сказал:

– Режьте!

Мама громко заплакала. Когда я очнулся, мама сидела рядом. Я не знаю, как назвать это чувство после операции, когда хочется пить. Мама смачивала мне губы влажной ватой на палочке. Я тут же хватал ее ртом и выжимал, но это ничего не давало.