Читать книгу Варгас: Долг и собственность - - Страница 1

Мир делился на «до» и «после». И грань между ними была не громом с небес, а тихим, почти учтивым стуком в дверь нашей скромной квартиры в панельной девятиэтажке, затерявшейся на окраине города, где уличные фонари мигали, словно от последних сил, а серость будней въедалась в стены и души.

«До» – это была жизнь в серых тонах, но своих. Ритм, отмерянный дешевыми тарифами на общественный транспорт, запахом несвежего пива в подъезде и вечным полумраком в комнатах, даже в солнечный день. Я, Эмили, разрывалась между учебой на вечернем филфаке, шестью часами на ногах в сети кофейни «Арт» и усталыми попытками склеить воедино осколки нашего с отцом существования. Деньги утекали сквозь пальцы, как песок, а папины «большие дела» пахли водкой, бесплодными надеждами и смутными бормотаниями о светлом будущем, которое вечно откладывалось на завтра. Это «завтра», казалось, никогда не наступит, и я уже почти смирилась с бесконечным «сегодня», полным счетов, пересчитанных до копейки, и тихого отцовского страха, витавшего в воздухе гуще табачного дыма.

«После» началось в тот непримечательный осенний вечер, когда за дверью стоял Он. Небо за окном было свинцовым, обещая первый мокрый снег. Я мыла посуду, наблюдая, как мыльные пузыри рождались и лопались на тарелках с остатками дешевой пасты – нашего стандартного ужина. Вода была едва теплой, экономя копейки на газе. Отец, Иван, нервно похаживал по тесной гостиной, поглядывая на часы с потрескавшимся стеклом. Он ждал гостя. Говорил, что наконец-то решил все вопросы, нашел выход из долговой ямы, что настал его звездный час. У меня в животе скреблись кошки. Его «выходы» обычно заводили нас в еще более темный и глубокий тупик, заставляя переезжать все дальше от центра, менять номера телефонов, прятать глаза от соседей.

Стук повторился: три отмеренных, властных, не терпящих промедления удара. Так не стучали соседи. Не стучал почтальон. Этот звук высекал тишину, разрезал ее, как нож.

– Открывай, – сипло прошипел отец, лихорадочно поправляя воротник заношенной рубашки. На его висках выступила испарина.

Я медленно вытерла руки об потертое полотенце, подошла к двери, повернула тяжелый, скрипящий ключ. И замерла, чувствуя, как леденеет воздух в легких.

Он заполнил собой весь дверной проем, будто поглотив тусклый свет из прихожей. Высокий, в идеально сидящем темно-сером пальто из мягчайшей шерсти, накинутом на плечи поверх безупречного костюма, сшитого явно не в местном ателье. Его лицо не было злым или жестоким в привычном понимании. Оно было… высеченным из холодного, отполированного мрамора. Резкие скулы, прямой, почти античный нос, тонкие губы, сложенные в невыразительную, лишенную всякой теплоты линию. Но глаза… Глаза были самой пугающей частью. Светло-серые, как зимнее небо перед бураном, они медленно, с непозволительной обстоятельностью скользнули по мне, от маковки до носков старых кроссовок, оценивающе, без тени смущения или интереса, с которой разглядывают вещь на полке. Мне показалось, что я перестала дышать, что сердце замерло где-то в горле.

– Эмилия? – его голос был низким, бархатным, но в этом бархате звенела тончайшая стальная струна. Он знал мое имя. Знал.

– Эмили, – поправила я едва слышным шепотом, инстинктивно отступая на шаг, натыкаясь на вешалку.

– Роберт, – представился он, не протягивая руки, и шагнул внутрь, будто это была его законная территория, которую он инспектирует после долгого отсутствия. За ним, как беззвучные тени, проследовали двое крупных, квадратных мужчин в строгих, но дорогих костюмах. Они остались у двери, став ее живым продолжением, скрестив мощные руки на груди. Их лица были каменными масками.

Отец засуетился, как мальчишка перед строгим учителем.

– Роберт Викторович! Прошу, проходите, располагайтесь! Эмили, что стоишь? Поставь чайник! Самый лучший чай, понимаешь? – Его голос визжал от подобострастия.

Роберт проигнорировал его, словно не услышав. Он снял пальто, и один из его людей ловко, почти незаметно, поймал его в воздухе, аккуратно сложив на сгибе локтя. Медленно, с неподдельным, почти клиническим интересом, он прошел по нашей убогой гостиной. Его взгляд, тяжелый и безжалостный, скользил по потрескавшейся штукатурке в углу, по жалкому кинескопному телевизору, по засиженной мухами лампе, по единственной ценной вещи – старой фотографии мамы на комоде, в самодельной рамке. Мама улыбалась с того «до», которое казалось теперь раем.

– Уютно, – произнес он наконец, и в этом одном слове было столько ледяной, уничижительной насмешки, что у меня похолодели не только пальцы, но и спина. Он опустился в папино кресло, единственное более-менее целое в комнате, и откинулся на спинку, приняв позу владельца. – Иван, мы знакомы давно. Три года. Ты брал на развитие своего… «бизнеса». – Он сделал театральную паузу, дав слову «бизнес» повиснуть в спертом воздухе комнаты уничижительным, ядовитым эхом. – Сроки прошли. Все сроки. Неоднократно.

– Роберт Викторович, я же объяснял, ситуация сложная! – отец стоял перед ним, сгорбившись, руки его тряслись. – Дела вот-вот наладятся, контракт почти подписан, я жду звонка…

– Мне надоело слушать про твои «почти», – Роберт отрезал мягко, почти ласково, но так, что отец физически съежился, будто от удара. – Цифра тебе известна. С процентами, которые набежали за время твоего… творческого бездействия. Двести семьдесят тысяч долларов. Где они?

В комнате повисла гробовая, давящая тишина. Я услышала, как где-то на кухне с интервалом в секунду капает вода из неплотно закрытого крана. Тик-так. Тик-так. Двести семьдесят тысяч. Долларов. Сумма невообразимая, космическая для нашего мира. У нас таких денег не было никогда, даже в самых безумных мечтах. Отец лгал. Он не просто влип – он упал в пропасть, и теперь эта пропасть пришла к нам в дом в образе этого ледяного человека.

– У меня их нет, – прохрипел отец, и в его голосе послышались слезы, стыд и животный страх. – Отнимите все, что есть. Квартиру, машину старенькую…

– Эта конура? – Роберт фыркнул, брезгливо окинув взглядом стены. – Она даже на проценты от процентов не тянет. А твоя «тачка» – металлолом. Нет, Иван. У тебя есть только один актив. Единственный ликвидный и ценный актив в этом убожестве.

Его ледяной, цепкий взгляд снова, будто магнит, притянулся ко мне. Я стояла, прислонившись к косяку кухонной двери, чувствуя, как ноги становятся ватными, а в ушах начинается шум. Он смотрел не на меня как на человека, а как бухгалтер смотрит на цифру в графе «баланс».

– Что… что вы имеете в виду? – жалко спросил отец, но по его внезапно побелевшему, посеревшему лицу было ясно, что он уже все понял и лишь тянет время, надеясь на чудо.

Роберт медленно, со змеиной грацией поднялся из кресла. Он был на голову выше отца и казался сейчас гигантом, заполнившим собой все пространство. Он подошел ко мне. Я не могла пошевелиться, загипнотизированная этим приближением, как кролик перед удавом. Он пахнул дорогим, холодным одеколоном с нотками кожи, бергамота и чего-то неуловимого, но опасного – металла, мороза, абсолютной власти. Он остановился так близко, что я чувствовала исходящее от него тепло, контрастирующее с ледяным взглядом. Его пальцы, длинные, ухоженные, с идеально подстриженными ногтями, приподняли мою прядь выцветших каштановых волос, отвели ее за ухо. Прикосновение было обжигающим, как удар током, оскорбительным в своей интимности.

– Ее. Эмили. Твоя дочь. Ее молодость. Ее… будущее.

– Нет! – вырвалось у меня, инстинктивный, первобытный крик ужаса, от которого содрогнулось все мое тело.

– Вы с ума сошли! – закричал отец, но в его крике не было силы защитника, только визгливое отчаяние загнанного в угол зверька. – Она не имеет к этому никакого отношения! Она просто ребенок!

– Она уже не ребенок, – Роберт не отрывал от меня своих зимних глаз. Его взгляд, словно сканер, скользнул по моим губам, остановился на прыгающей жилке на шее, медленно опустился ниже, к груди, к бедрам, оценивая товар. – Ей двадцать два. Она твоя кровь. Твоя плоть. Твоя ответственность. Ты задолжал. В этом мире, Иван, долги отдают. Все. Весь мир так устроен. Или ты думал, правила для тебя другие?

– Я… я буду работать на вас! – Отец упал на колени, его руки схватились за полу пальто Роберта. – Что угодно! Где угодно! Пожалуйста, только не ее… это же моя дочь…

Роберт наконец-то отвел от меня взгляд, смерив отца долгим, испытующим взглядом, полным неподдельной брезгливости, как если бы на дорогой ковер заползло насекомое.

– Ты ни на что не годишься, Иван. Ты доказал это не раз. Ты – ноль, бракованный товар. Но я не варвар. У меня есть предложение. Цивилизованное, даже благородное. – Он вновь повернулся ко мне, и в глубине его серых глаз что-то промелькнуло, что-то темное, хищное и жадное, что заставило мое сердце бешено заколотиться в груди. – Эмили выходит за меня замуж. Брак, что называется, по расчету. С моей стороны, разумеется. Ваш долг аннулируется. Сгорит дотла, как будто его никогда и не было. Более того, – он сделал широкий, великодушный жест рукой, – я позабочусь о твоем отце. Устрою его. Дал бы бог, может, под моим присмотром он не сопьется окончательно. У него будет крыша над головой и работа. Сторожем. На одном из моих удаленных объектов. Вдали от соблазнов.

В комнате завертелось, поплыло. Слова «замуж», «брак», «жена» бились в висках вместе с паническим, оглушающим «НЕТ!». Он был вдвое старше меня. Он был чудовищем. Он покупал меня, как покупают рабыню на рынке.

– Вы сумасшедший, – прошептала я, и мой голос прозвучал хрипло и чуждо. – Я вас даже не знаю! Я не выйду за вас! Это абсурд!

Он наклонился ко мне, сократив и без того ничтожную дистанцию. Его губы почти коснулись моего уха. Его шепот был тихим, ласковым и оттого в тысячу раз более страшным, чем крик.

– Милая Эмили, это не просьба. Не предложение руки и сердца. Это условие. Единственное. Альтернатива… – он бросил короткий, ничего не значащий взгляд на своего человека у двери, тот молча, почти ритуально, положил руку на внутренний карман пиджака, – альтернатива будет очень, очень некрасивой. И окончательной. Для твоего отца. И, в конечном счете, для тебя. Я не люблю, когда портят то, что должно принадлежать мне. А долг твоего отца сделал тебя моей собственностью.

– Я не ваша вещь! – вырвалось у меня с внезапной, отчаянной силой, и я отшатнулась, натыкаясь спиной на холодную стену, ища опоры в мире, который рушился.

– С сегодняшнего вечера – да, моя, – холодно, констатируя факт, произнес он. – Время дискуссий истекло. Собирай вещи. Только самое необходимое. Личные, женские мелочи. У меня для тебя все уже есть. Одежда, украшения, все, что потребуется.

– Я не поеду с вами! Вы не можете меня заставить! Это похищение! Я вызову полицию! – Я попыталась вложить в слова гнев, но получился лишь испуганный визг.

Он рассмеялся. Это был короткий, сухой, абсолютно безрадостный звук, похожий на треск ломающейся ветки.

– Пожалуйста. Сделай мне одолжение. Позвони. – Он кивнул своему человеку, тот, не меняясь в лице, достал из кармана мобильный телефон и протянул его мне, как милостыню. – Набирай 102. Прямо сейчас. Посмотрим, кто приедет и чем закончится этот звонок. Для тебя. И для него.

Я смотрела на черный экран телефона, потом на его бесстрастное, выточенное изо льда лицо, потом на отца, который, рыдая, уткнулся лицом в потертый ковер, его плечи судорожно вздрагивали. Бессилие, горькое, тошнотворное и всесокрушающее, подкатило к горлу, сдавив его. Он был прав. Он был всемогущ здесь и сейчас. В этом новом, ужасном мире, в который нас втянул, продал, обменял отец. Мир, где я стала разменной монетой.

– Что… что вы собираетесь со мной делать? – мой голос дрожал мелкой дрожью, которую я не могла остановить.

Он выпрямился, снова глядя на меня сверху вниз.

– Сначала мы поженимся. Быстро, тихо и официально. Все документы уже готовы. Потом ты будешь жить со мной. Учиться. Учиться быть моей женой. – Он снова приблизился, его рука с железной, неоспоримой силой обхватила мой подбородок, заставив резко поднять голову. Его пальцы впились в кожу почти болезненно, оставляя синяки. – Ты будешь послушной. Милой. Покорной. Чистой. А я, в свою очередь, позабочусь обо всем остальном. О твоем отце. О твоей прежней жизни, учебе, подругах, соседях. Ты ее больше не увидишь. Она закончилась. В эту дверь ты войдешь еще раз. Выйдешь – никогда.

Слезы, наконец, хлынули из моих глаз, потекли горячими струями по щекам, попадая на его пальцы, сжимавшие мою челюсть. Он не отпустил меня, лишь наблюдал за этим проявлением слабости с холодным любопытством.

– Пожалуйста… – всхлипнула я, уже не зная, о чем прошу – о пощаде, об отсрочке, о чуде.

– «Пожалуйста» уже ничего не изменит, – он стер мои слезы большим пальцем, жестко, без тени сочувствия, как стирают пыль или случайное пятно. – Решение принято. Оно было принято еще до того, как я вошел сюда. Иван, – его голос стал громче, обращаясь к сжавшемуся на полу комку страха, – ты подтверждаешь свое согласие с условиями? Ты отдаешь свою дочь в жены мне в счет полного погашения долга со всеми вытекающими последствиями?

Отец медленно поднял заплаканное, опухшее, жалкое лицо. В его мокрых глазах я не увидела ни борьбы, ни отцовской ярости, ни даже капли сожаления. Я увидела лишь жалкое, всепоглощающее, гадкое облегчение. Его спасли. Ему подарили шанс выжить. Ценой меня. Его взгляд мельком скользнул по мне – и я прочла в нем мольбу: «Соглашайся. Не порть».

– Да… Да, Роберт Викторович. Я согласен. От всего сердца. – Его голос был предательски ровным.

В этот миг, в эту секунду, что-то хрупкое и невероятно важное внутри меня разбилось навсегда, с тихим, лишь мне слышным звоном. Мир «до» рухнул в тартарары, и на его обломках воцарилось ледяное, бездушное «после».

– Хорошая девочка, – сказал Роберт, будто хваля дрессированную собаку за выполненную команду. – Теперь иди собирайся. У нас очень мало времени. Поездка предстоит долгая.

Один из его людей, тот что помоложе, с квадратной челюстью, мягко, но с неумолимой, машинальной силой взял меня под локоть и повел в мою комнату, узкую клетушку с окном во двор-колодец. Я шла, как автомат, спотыкаясь о собственные ноги, глотая соленые слезы и комок безысходности, вставший в горле. За моей спиной, в гостиной, Роберт говорил отцу что-то тихим, спокойным, деловым тоном, рисуя ему картину новой жизни: сторож на дальнем складе, отдельная комната, гарантии безопасности и скромное, но стабильное содержание. Покупая меня. Оформляя сделку.

Я на автомате сунула в старый школьный рюкзак несколько вещей: любимый потертый свитер, единственные джинсы без дыр, потрепанный томик стихов Ахматовой, который когда-то читала мама, и ту самую фотографию в рамке. Все, что было моим, частью меня. Все, что должно было остаться здесь и сейчас, в прошлом.

Когда я вышла обратно в прихожую, отца уже не было. Его увели, вероятно, в другую комнату – оформлять документы, давать расписки. Роберт стоял у двери, надевая тонкие кожаные перчатки, тщательно расправляя каждый палец.

– Готово?

Я молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Голова была пустой и тяжелой одновременно.

Он подошел, без всякой церемонии взял рюкзак из моих дрожащих, бессильно повисших рук и отдал его тому же человеку.

– Оставь это здесь. Ей больше ничего из прошлого не понадобится. Все будет новым.

Затем его рука в перчатке обхватила мою кисть. Его хватка была холодной и железной, как наручники. Он не вел меня, он выводил, как ценный, но бесправный трофей, из моей прежней жизни, из этого дома, который перестал быть домом.

На улице, у подъезда, ждал черный лимузин, длинный и зловещий, как катафалк, с абсолютно тонированными стеклами. Холодный, промозглый ночной воздух с хлопьями мокрого снега обжег лицо, но не смог разбудить оцепенение. Я сделала последнюю, отчаянную попытку вырваться, рванув руку с такой силой, что боль пронзила плечо. Он просто сильнее, до хруста в костях, сжал мои пальцы в своей перчатке.

– Не делай этого, Эмили, – его голос прозвучал у меня над головой, спокойно и устало. – Ты только сделаешь себе больно. И испортишь вечер. Привыкай. Это важно. Теперь ты – моя. Моя законная жена. Моя собственность. Мой… долг, который я предпочитаю считать инвестицией.

Дверь лимузина бесшумно открылась, и оттуда пахнуло дорогой кожей, ароматизатором «морозная свежесть» и его устойчивым, властным одеколоном. Он легким, но непререкаемым движением подтолкнул меня внутрь, на мягкое, утопающее сиденье. Дверь захлопнулась с тихим, но окончательным щелчком высокоточной механики. Звук тюремной камеры.

Машина тронулась плавно, беззвучно. Я прижалась лбом к ледяному, темному стеклу, глядя, как уплывают во тьму знакомые, жалкие огоньки моего района, моего автобуса, моей кофейни, моей свободы, моей жизни. Они таяли в черноте, как последние искры.

Рядом, в полуметре от меня, сидел он. Роберт. Мой жених. Мой похититель. Мой хозяин. Он откинулся на спинку сиденья, и в слабом свете приборной панели его профиль казался вырезанным из камня. Его рука лежала на сиденье между нами, и через мгновение его указательный палец в тонкой коже начал медленно, почти задумчиво водить по моей дрожащей бедренной кости, через тонкую ткань джинсов. Это был не жест ласки, а жест утверждения права собственности. Метка.

– Не бойся, – сказал он тихо, не глядя на меня, устремив взгляд в темноту за лобовым стеклом, где расступался перед нами ночной город. – Я буду с тобой нежен. Пока ты заслуживаешь нежности. И пока помнишь свое место.

И в его голосе не было ни капли утешения или тепла. Только спокойное, неоспоримое обещание. И начало долгой, темной, холодной ночи, в которую только что превратилась вся моя жизнь.