Читать книгу Триста миллионов спартанцев - - Страница 3

– Итак, давайте вместе попытаемся решить одну задачу, – профессор Лассманн отложил свои записи в сторону и негромко постучал костяшками пальцев по столу, пытаясь привлечь внимание той части своей многочисленной аудитории, что расположилась на задних рядах. – Она была сформулирована более сорока лет тому назад и сегодня широко известна, как «проблема вагонетки»; кто‑нибудь из вас уже слышал о ней?

Молодой человек в третьем ряду поднял руку.

– Пожалуйста, вы помните формулировку? – обратился к нему Лассманн.

– Да. Неуправляемая вагонетка несется по рельсам, к которым привязаны пять человек. У наблюдателя есть возможность перевести ее на запасной путь, переключив стрелку, и спасти им всем жизнь – но на запасном пути к рельсам кто‑то также привязал человека.

– Спасибо, – поблагодарил профессор и продолжил, снова обращаясь ко всей аудитории, – итак, у вас есть выбор из двух вариантов: предоставить события самим себе и не вмешиваться в них – и тогда погибнут пятеро; либо, вмешавшись, спасти жизни пятерых ценой жизни одного. Как, на ваш взгляд, следует поступить?

– Конечно, вмешаться, – ответил тот же юноша.

Кивнув ему головой – а этот жест у него мог в равной степени означать как одобрение, так и простое засвидетельствование полученного ответа, – Лассманн обвел присутствующих взглядом, и, выдержав небольшую паузу, попросил:

– Пожалуйста, поднимите руки – все, кто считает так же.

Как и следовало ожидать, рук оказалось много.

– Хорошо; ну, а кто считает иначе?.. Один, два, три… шесть… вижу, восемь рук. Благодарю вас. Теперь давайте продвинемся немного дальше; вслед за нашей коллегой‑философом Джудит Томсон мы немного изменим условия: предположим, что нет никакого запасного пути, но все еще имеется возможность остановить вагонетку до того, как она перережет пятерых несчастных – а именно, толкнув под ее колеса очень, очень толстого человека, по воле случая оказавшегося рядом с вами. При этом, вы не можете сами прыгнуть под колеса вместо него – вашего веса и габаритов заведомо недостаточно для того, чтобы остановить вагонетку. Кто в такой ситуации выберет действие вместо бездействия?

На этот раз желающих не оказалось.

– Что, совсем никого? – повторил профессор свой вопрос.

В этот момент он заметил на последнем ряду одиноко поднятую вверх руку; и, удовлетворенно хмыкнув, поправился:

– Прошу прощения, одного вижу.

После этих слов, наверное, абсолютно все присутствующие обернулись назад, чтобы посмотреть на единственного среди них злодея, который был готов столкнуть несчастного толстяка под поезд; обладателем этой единственной поднятой руки оказался темноволосый молодой человек с хмурым лицом – который, явно смутившись от столь пристального внимания к его персоне, тем не менее, поднялся со своего места, и, обращаясь к Лассманну, сказал:

– На самом деле, я просто хотел высказаться.

– На самом деле, сейчас как раз самое время для вопросов, комментариев, возражений, – улыбнулся Лассманн, – вы с чем‑то не согласны?

– Да, – юноша утвердительно кивнул головой, и, сделав глубокий вдох, быстро – и несколько нервно – продолжил, – вы уж извините, но я не вижу никакой разницы между тем, чтобы столкнуть человека под вагонетку, и тем, чтобы направить вагонетку на него. Как по мне, так разница между первым и вторым действием иллюзорна.

– Хорошо, – кивнул ему профессор, – но прежде, чем вы объяснитесь, я хотел бы, чтобы кто‑нибудь из тех, кто видит эту разницу, объяснил нам мотивы своего выбора. Есть кто‑нибудь?

– Я могу, – голос принадлежал девушке в центре зала.

– Пожалуйста, – профессор снова улыбнулся, жестом приглашая ее встать.

– В первой ситуации мы не оказываем воздействия непосредственно на того человека, который находится на запасном пути. Мы должны спасти пять человеческих жизней, и для этого переключаем стрелку – но, к сожалению, по независящим от нас обстоятельствам, это действие будет стоить жизни кому‑то другому. Во второй же ситуации мы взаимодействием непосредственно с этим человеком, что просто аморально – поскольку это убийство, пусть и ради спасения большего количества людей.

Хмурый молодой человек с последнего ряда рассмеялся.

– Мне одному кажется, что это какая‑то иезуитская логика? – громко спросил он. – Вы ведь в обоих случаях прекрасно отдаете себе отчет в последствиях своих действий, и их фактическое содержание никак не отличается – разве нет? В первой ситуации вы жертвуете жизнью одного ради спасения пятерых – то есть, фактически, убиваете его; и во второй ситуации вы поступаете ровно таким же образом.

– Ну, а что ты предлагаешь? – с некоторым оттенком раздражения и неприязни спросила его девушка. – Столкнуть человека под поезд потому, что, на твой взгляд, нет никакой разницы между этими двумя поступками?

– Нет, – молодой человек покачал головой. – На мой взгляд, это неэтично и недопустимо – но ровно в той же степени, что и перевод стрелки в первом сценарии.

– А вот это уже интересно, – вмешался в разговор Лассманн. – И среди нас, если помните, было некоторое количество людей, также посчитавших, что и в первой ситуации лучше будет бездействовать. Вы можете это объяснить?

– Конечно, – кивнул юноша. – Все дело в том, что у меня нет права наносить человеку незаслуженный вред без его добровольного на то согласия – пусть даже и ради блага других людей. Ведь это не я лежу на запасном пути, а он, понимаете? Я не могу распоряжаться его жизнью – то есть, тем, что мне не принадлежит; не могу решить за него, что он должен быть принесен в жертву. Поэтому, в обеих ситуациях будет злодеянием пожертвовать жизнью одного человека ради спасения пятерых; и, конечно, я понимаю, что многие сочтут это необходимым злом – но это уж точно не будет этичным поступком. Действуя таким образом, вы совершаете преступление – преступление против его свободы.

А в общем и целом, как мне это видится, есть универсальное этическое правило: не переступай границы свободы других людей – и не сделаешь ничего дурного. И, напротив, какую бы благую цель ты ни преследовал – она не станет для тебя оправданием, если при этом ты попрал чужую свободу. Хочешь спасать людей – спасай, но не за чужой счет. Иначе невозможно? Что же, тогда остается только бездействовать.

Или, если угодно, я мог бы объяснить, что имею в виду, на примере из истории. Когда сто с лишним лет тому назад в Северной Атлантике тонул лайнер «Титаник», там было два офицера, два помощника капитана; фамилия одного из них была Питман, другого – Лоу; оба они эвакуировались с корабля на разных шлюпках и пережили крушение. Так вот, третий помощник Питман, когда судно затонуло и сотни людей оказались в ледяной воде, совершил смелый поступок: не раздумывая, он приказал людям, которые сидели на веслах, грести к месту катастрофы, чтобы попытаться спасти всех, кого удастся – несмотря на то, что это решение было сопряжено с огромным риском быть опрокинутыми и потопленными; но, когда другие пассажиры в шлюпке воспротивились ему, он отменил свой приказ – потому, что счел невозможным рисковать их жизнями против их воли. Понимаете? Он был готов добровольно поставить на кон свою собственную жизнь – но не чужие.

В то же самое время, другой офицер, пятый помощник капитана Гарольд Лоу, поступил иначе. Он имел возможность прийти на помощь утопающим, не подвергая жизни своих пассажиров риску – поскольку предусмотрительно пересадил их в другие шлюпки и взял к себе в гребцы шестерых добровольцев из команды – тех, что были готовы рисковать; но, несмотря на это, около часа он лежал в дрейфе, слушая истошные крики умирающих – потому, что собственной жизнью рисковать не захотел. В итоге, ему удалось спасти всего троих из полутора тысяч, но из‑за этого он прослыл героем – в то время, как Герберта Питмана, действительно смелого и самоотверженного человека, после катастрофы лишь настойчиво допрашивали о том, почему он изменил свое решение…

Закончив наконец свое спонтанное выступление и переведя дух, юноша убрал руки за спину – словно предлагая всем желающим атаковать себя. В воздухе повисла неловкая тишина; профессор многозначительно хмыкнул и жестом предложил им обоим – ему и его оппонентке – сесть; после, чуть наклонив голову и глядя на присутствующих поверх очков, заговорил:

– На самом деле, чего‑то подобного я и добивался – и очень удачно, что наш диспут пошел именно по этому пути; правда, я не предполагал, что дело дойдет до отсылок к самому известному кораблекрушению – но, честное слово, так даже увлекательнее, так что, отдельное спасибо за небольшой экскурс… Видите ли, то, что лежит в основе этого спора – это столкновение двух классических подходов к построению этических систем; один из них называют консеквенциалистским, и он определяет так называемую этику результата – когда этичность или неэтичность действия определяется исходя из того, к каким последствиям оно приведет. Используя этот подход, некоторые из нас принимают решение переключить стрелку, руководствуясь простой арифметикой – лучше потерять одну жизнь, чем пять жизней.

В то же время, существует и так называемая деонтологическая этика, или этика долга. Она определяет моральность или аморальность поступков исходя из их собственного содержания и безотносительно их последствий. Например, если мы принимаем ту позицию, что, переключив стрелку, мы совершим преступление против свободы человека, привязанного на запасном пути, то с позиций этики долга мы обязаны признать это действие недопустимым и позволить пятерым несчастным погибнуть потому, что так уж сложились обстоятельства…

– Но это же просто бред, – возразил кто‑то из зала. – Неужели не очевидно, что не нужно иметь степень по философии, чтобы в подобной ситуации понять, что дать погибнуть пятерым хуже, чем дать погибнуть одному? Люди ведь погибнут в любом случае. Либо один, либо пятеро. Неужели не ясно, что здесь правильно, а что нет?

Лассманн тут же умолк – и стал с интересом наблюдать за продолжением спора.

– В тот момент, когда мы выбираем, вступать в игру или нет, – снова заговорил молодой человек с последнего ряда, – под угрозой находятся только те, что лежат на основном пути. Человек, который привязан к запасному, в безопасности; переводя стрелку, мы приговариваем его к смерти, которой он не заслужил. Неужели не ясно, что это преступление?

– А те пятеро – они что, заслужили смерть?

– Нет, но их гибель – это преступление того сумасшедшего, который их связал.

– Так может быть, этичнее будет совершить меньшее преступление, чтобы предотвратить большее?!

– Коллеги, – сейчас же снова вмешался Лассманн, мгновенно среагировав на повышение градуса дискуссии и останавливая спорщиков, – мы опять вернулись к тому же. Поверьте мне, этому спору не один десяток лет, и мы с вами едва ли сможем разрешить его сегодня даже общими силами; тем более, что до конца лекции осталось меньше пяти минут. Зато, благодаря вашему живому участию, мы сегодня смогли наглядно увидеть его суть… да? – последний вопрос был обращен все к тому же хмурому молодому человеку, который снова поднял руку, прося возможности высказаться.

– Я бы добавил еще пару мыслей, чтобы все стало совсем понятно, – сказал юноша, отвечая одновременно и Лассманну, и остальным. – Я хочу обратить ваше внимание на тот факт, что, наверное, все диктаторы и тираны в истории были именно консеквенциалистами; задумайтесь об этом всего на секунду – и вы поймете, о чем я. Они ведь руководствовались теми же самыми принципами: «лес рубят – щепки летят»; «цель оправдывает средства». А результат этого подхода всегда один – и он известен: миллионы загубленных жизней и никаких признаков всеобщего счастья, ради которого их губили.

– Ты говоришь, скорее, о злоупотреблениях этим подходом, – возразил ему кто‑то с того же ряда.

– Да, так и есть, – охотно согласился молодой человек. – Но я также говорю и о том, что и при отсутствии любых злоупотреблений этот подход недопустим, поскольку он позволяет совершать преступления против людей ради некой благой цели – что я нахожу неэтичным и рассматриваю как пример ублюдочной этики, уж извините за грубость. И, к слову говоря, если уж вы хотите быть консеквенциалистами, так будьте уже ими до конца: к примеру, если рядом не нашлось подходящего толстяка, то соберите на улице четырех случайных людей, которые первыми попадутся вам под руку, да и сбросьте их всех под этот чертов поезд – вы же пятерых спасете, а значит, цель оправдывает средства? Или найдите даже пятерых, но чтобы один из них был убийцей и заслуживал смерти – и тоже сбросьте его на рельсы, а остальных – за компанию; и это также будет поступок этичный и корректный, следуя вашей логике, не так ли?

– А что, если тебе нужно украсть у кого‑то инструмент для того, чтобы перевести стрелку? И, допустим, по каким‑то причинам ты никогда не сможешь вернуть его владельцу? Ты и тогда предпочтешь не совершать преступления против свободы этого человека, и лучше позволишь пятерым погибнуть? – это был тот же самый голос, и на этот раз в нем прозвучала откровенно издевательская интонация.

– Разумеется, нет, – сухо ответил юноша. – То преступление, о котором ты говоришь – это преступление против собственности, и оно абсолютно несоразмерно тому преступлению, которое мы хотим предотвратить. И, конечно же, это не математика, и здесь нет и не может быть никакой формулы, которая позволила бы точно определить эту несоразмерность – и потому человек, принимающий решение, должен руководствоваться здравым смыслом.

– Друзья, я думаю, на этом мы можем на сегодня закончить, – в очередной раз перебив спорщиков, примирительно обратился ко всем профессор, подводя итог всему разговору. – Но, учитывая ваш интерес к теме, я бы выделил на нее десять‑пятнадцать минут на следующей неделе – возможно, мы могли бы даже устроить что‑то вроде небольших дебатов…

Эта лекция была последней, и после того, как Лассманн попрощался с ними и покинул аудиторию, она наполнилась привычным для окончания учебного дня оживленным гулом.

Хмурый молодой человек, который рассказывал историю про двух корабельных офицеров, задержался в дверях, явно дожидаясь кого‑то. Через несколько минут к нему подошла привлекательная рыжеволосая девушка; она улыбнулась ему – пожалуй, несколько натянуто – и они вышли из аудитории вместе.

– Откуда такие энциклопедические познания о «Титанике»? – спросила она, когда они спускались по боковой лестнице на первый этаж.

– Читал как‑то книгу о нем. Это была документалистика, но она написана, как очень хорошая художественная повесть. Если хочешь, принесу тебе.

– Нет, спасибо, Ян. Мне трудно понять, что может быть интересного в истории о том, как тонул корабль.

– Это история о людях, – искренне удивившись, ответил Ян.

Девушка только пожала плечами. Какое‑то время они молча шли рядом; в конце концов, тяжело вздохнув, он спросил ее:

– Ты любишь джаз?

– Я терпеть не могу джаз и ненавижу бесконечно объяснять одно и то же. Я хорошо к тебе отношусь, ты это знаешь – но никуда с тобой не пойду.

– Ты разбила мне сердце, – язвительно произнес Ян. – Но я не понимаю, почему нельзя встретиться и поговорить.

– Мы говорим прямо сейчас.

– Это не то, ты же знаешь.

– Нет, не знаю.

– Послушай, Анна, – Ян вдруг остановился и мягко придержал ее, взяв за руку. – Мне не нравится то, что происходит. Ты очень любишь рассуждать о том, какие мы друзья; так веди себя соответственно. Я просил час твоего времени, чтобы мы могли поговорить нормально – а не в перерывах между лекциями.

– О чем поговорить, Ян? – устало спросила она.

– Приходи вечером, и я объясню. Так ты придешь или нет?

Она оттолкнула его руку и быстрым шагом направилась к выходу; Ян лишь невесело усмехнулся, глядя ей вслед. И вдруг, уже в дверях, она неожиданно обернулась к нему и небрежно бросила через плечо:

– Приду.

И скрылась из виду.

***

Они ужинали в красивом джаз‑баре рядом с Ратушной площадью. Ян долго думал над выбором места – и, в конце концов, остановился на этом.

Разместившись в маленьком боковом зале, они не могли видеть сцену, но зато там было уютно и относительно тихо. Верхний свет в заведении был приглушен, на столах горели свечи; почти все посетители собрались в большом зале, там, где играла живая музыка, и только две молодые девушки – судя по всему, туристки из России – сидели за соседним с ними столиком.

После того, как официантка принесла заказ и оставила их, Анна начала разговор:

– Зачем ты все‑таки позвал меня? Я ведь ясно дала понять, что это бесполезно.

– А зачем ты все‑таки пришла?

– Ты что, издеваешься надо мной? – в ее голосе послышалось раздражение. – Ты замучил меня. Я пришла, чтобы наконец покончить с этим.

– Не нервничай, – сухо ответил Ян. – Мы с тобой знакомы тысячу лет, и я еще помню, как ты играла в куклы и ела землю. И – поправь меня, если это не так, – но я всегда был добр к тебе, всегда заботился о тебе, всегда приходил к тебе на помощь по первому твоему зову. Так с каких же это пор и за что ты вдруг стала меня так ненавидеть?

– Я не ненавижу тебя, Ян! – она заметно разозлилась. – Я устала от тебя. Ты меня преследуешь, не даешь жить.

– Я тебя не преследую и не собираюсь этого делать. Я просто пытаюсь кое‑что понять.

– И что же?

– Я тебе совершенно не интересен?

– В том смысле, который ты подразумеваешь – нет. Прости. И я уже говорила об этом, сколько еще нужно повторять?

– Хорошо. А кто тебе интересен?

– Какая, к черту, разница, кто мне интересен? И какое твое дело?

– Нет, я серьезно. Не будь такой недружелюбной – мне просто любопытно.

– Тебя это не касается, Ян.

Так и не притронувшись к еде, она отложила в сторону вилку и отвернулась. Ян молча наблюдал за ней.

– Урмас? – спросил он наконец после недолгой паузы.

Она посмотрела на него долгим, испепеляющим взглядом. Они говорили всего минуту, а настроение уже было окончательно испорчено – и он продолжил:

– А я‑то думал, он предпочитает ту развеселую девчушку, которую ты – по странному совпадению обстоятельств, конечно же, – на дух не переносишь. Но, думаю, как человек самых высоких моральных качеств, он, наверное, не оставил безответным и твое глубокое чувство к нему? Он выделил для тебя время, да, Анна? Или, может быть, делает это регулярно?

Она встала из‑за стола, но он схватил ее за руку:

– Сядь.

– Отпусти меня, – зашипела она. – Я хочу уйти. Теперь я и вправду тебя ненавижу.

– Ты пришла, чтобы покончить с этим? – спросил он, глядя ей в глаза. – Так давай это сделаем. Давай договорим – и после, если захочешь, разойдемся в разные стороны и ты сможешь больше не разговаривать со мной.

– А о чем говорить сейчас? Ты ведешь себя, как скотина.

– Извини. И сядь, пожалуйста, – примирительным тоном повторил Ян. – Сядь, мы закончим разговор и разойдемся.

Немного поколебавшись, она все‑таки села за стол. Ян отпустил ее руку и, повернувшись к туристкам, которые с интересом наблюдали за этой сценой, сказал им по‑русски с небольшим акцентом:

– Она узнала, что я купил нам обручальные кольца на блошином рынке, и сразу собралась убегать. Так эмоциональна. Ее мать – итальянка.

– Во‑от как, – протянула одна из девушек.

– Да. Но я ее удержал. Нельзя позволить человеку упустить любовь всей жизни из‑за каких‑то сиюминутных заблуждений – вроде того, что кольца незнакомых мертвых людей не подходят для создания здорового брака.

Он снова повернулся к Анне.

– Что ты им сказал? – спросила она.

– Объяснил, что мы не станем друг друга убивать – чтобы они не переживали.

– Потрясающе.

– Мы можем теперь поговорить открыто? Я все же хочу кое‑что прояснить.

– Что, что ты еще собрался прояснять, Ян? – она устало откинулась на спинку стула.

– Ну, например… например, мне действительно интересно, почему ты хочешь быть именно с ним.

– А кто вообще тебе это сказал?

– Ну, брось. У вас уже были какие‑то… отношения? – этот вопрос он выдавил из себя с таким трудом, что она просто не смогла разозлиться на него снова.

– Прекрати, Ян, – ответила она уже чуть мягче.

– Что же, судя по тому, как ты покраснела – да.

Она промолчала, глядя в свою тарелку.

– Ну, хорошо, – Ян тоже откинулся назад и какое‑то время молча смотрел в потолок, обдумывая что‑то.

Затем – судя по всему, приведя свои мысли в некоторый порядок, – продолжил:

– Знаешь, дело ведь даже не во мне и не в моих чувствах, которые тебе не интересны – и это, конечно же, дело твое; территория твоей свободы. Но я еще смотрю на эту ситуацию со стороны, просто как патологически любознательный человек – мне интересно, как устроены вещи. Я, повторюсь, знаю тебя столько, сколько я себя помню, и всегда думал, что ты – особенная, что ты – уж точно не такая, как другие. И, выходит, либо я ошибался насчет тебя, либо не понимаю чего‑то еще… Ты ведь можешь объяснить мне, чем все‑таки он так заинтересовал тебя?

– Такие вещи необъяснимы, – после небольшой паузы с неохотой ответила она. – Человек просто нравится тебе – или нет. Ты сам это прекрасно знаешь.

– Нет, – Ян покачал головой. – Покажи мне ту действительно влюбленную женщину, которая на тот же самый вопрос о ее избраннике не ответит длинным перечнем его реальных и мнимых достоинств. Объясни мне, объясни по‑человечески – в чем секрет?

Анна пожала плечами.

– Он харизматичный, – просто сказала она. – Он интересный, уверенный в себе – девушек это привлекает.

– Уверенный в себе? Да, пожалуй. Местами даже слишком, – усмехнулся Ян. – Но насчет харизмы – в жизни не слышал большую чушь.

Теперь уже настал черед усмехнуться Анне.

– Да, да, я знаю, о чем ты сейчас думаешь, – опередив ее, сухо отреагировал Ян на эту усмешку. – Но нет. Дело не в том, что я пытаюсь дискредитировать конкурента – тем более, что я прекрасно понимаю, что мне это ничем не поможет. Однако, по правде говоря, куда больше, чем твой сексуальный интерес к этому молодому человеку, меня раздражает твое понимание харизмы. И, насколько я могу судить, оно очень, очень распространено.

– Да, и что же с ним не так? – язвительно спросила она.

– А то, что вы считаете – и называете – харизматиками несчастных имитаторов. И только лишь за то, что они занимают много места и производят много шума. Вот что с ним не так, Анна, – он сделал ударение на ее имени. – А это, между тем, абсолютно разные вещи… Вот, например, скажи мне – знаешь ли ты, что я встречаю Урмаса практически каждый божий день, и по десять, пятнадцать, а то и по тридцать раз на дню?

– Ты нездоров? – поинтересовалась она.

– В последний раз я видел его минут десять назад, когда мы входили сюда, – продолжал Ян, пропустив ее замечание мимо ушей. – Он стоял возле гардероба.

– Что?! – она встрепенулась.

– По правде говоря, – уточнил Ян, – я заметил там, в большом зале, по меньшей мере трех урмасов. И одного из них – даже на сцене; он играет на клавишных. Возможно, их там гораздо больше – там довольно много народу, а урмасы в последнее время расплодились в невероятных количествах… ты уже чувствуешь, к чему я клоню?

– Честно говоря, не очень, – покачала головой Анна. – Ты, по‑моему, тронулся со своим Урмасом. Может, мне поговорить с ним, может, он и для тебя сможет выделить время?

Ян снова пропустил ее укол мимо ушей и продолжал:

– А клоню я все к тому же: он – имитатор. Несколько лет назад появилась эта новая мода – выбритые бока, длинные волосы сверху, разноцветные татуировки, длинные окладистые бороды – и урмасы по всему белу свету постепенно, один за другим, проделали это преобразование над собой. Люди, которые дали начало этому, были инициаторами, и некоторые – только некоторые из них – вполне возможно, харизматиками. Но, уж поверь мне, к их числу никак не относится объект твоих страданий.

– Ты сам носишь бороду, Ян, – с деланной усталостью в голосе и все в той же насмешливой интонации парировала она.

– Абсолютно верно, – охотно согласился Ян. – И я ношу ее с тех самых пор, как она начала расти – потому, что мне это нравится. Я носил ее до того, как урмасы выбрили себе виски, и продолжу после того, как они мимикрируют в какое‑то новое обличье…

– Ты как‑то слишком уж сильно фокусируешься на внешних аспектах, ты не находишь? – она перебила его. – Особенно, для человека, по всей видимости, претендующего на звание обладателя высоких моральных качеств – в которых ты так категорично отказываешь столь неприятному тебе Урмасу.

– Нет, – Ян покачал головой. – Не фокусируюсь. Эти внешние проявления, на самом деле, только одно из следствий определенных внутренних качеств нашего дорогого друга; а вообще, все, что я пытаюсь тебе сказать сейчас – так это то, что имитатор не может быть харизматиком. И это, к слову, весьма заметно на примере Урмаса. Его тупое, неоригинальное, шаблонное чувство юмора; его идеи и устремления, взгляды на мир, политику, историю, – я просто обожаю дискутировать с этим интеллектуальным молодым человеком на семинарах, – все это является лучшим доказательством моей правоты; но, черт возьми, даже все это не имело бы абсолютно никакого значения, если бы… он просто был хорошим парнем, понимаешь?.. Если бы он просто был достойным человеком – а ведь это, по большому счету, и есть то единственное, что действительно важно в людях – а вовсе не наличие или отсутствие харизмы или привычки копировать других людей.

Ян закончил, придвинул к себе тарелку с уже остывшей пастой и начал есть. Выражение его лица было крайне мрачным. Он был готов поклясться, что сейчас она встанет и уйдет; но, вместо этого, немного понаблюдав за ним, Анна просто последовала его примеру.

Некоторое время они молча ели; заметив, что она допила вино, Ян подлил ей в бокал, и она поблагодарила его. Наконец, через несколько минут она заговорила:

– Знаешь, извини, если я чем‑то обидела тебя. Но здесь ничего не поделаешь; ты должен оставить меня в покое, потому что ничего из этого не выйдет. И ты совершенно прав – мы слишком давно знаем друг друга, и это неправильно, чтобы мы так ссорились, и я не знаю, как все зашло так далеко.

– Это я завел все так далеко, – безэмоционально ответил Ян. – И нет нужды извиняться, это я постоянно тебя провоцирую, но… – он посмотрел ей в глаза и покачал головой, – я просто не могу безучастно смотреть на все это, и мне противно от того, что ты хочешь быть с ним.

– Мы с тобой всегда были только друзьями, – мягко сказала Анна.

– Да, и это всегда было очень удобно для тебя, – кивнул головой Ян, не глядя на нее, и вытер губы салфеткой. – Всегда очень удобно иметь удобного друга, который все для тебя делает, но которому ты никогда ничего не должна.

– Ты снова хочешь меня обидеть? – холодно спросила она.

– Я говорю чистую правду, – спокойно ответил Ян.

Снова возникла пауза, в течение которой Ян сосредоточенно жевал, словно не замечая свою собеседницу. Затем она спросила:

– И между прочим – почему это ты считаешь его плохим человеком? С чего ты это взял? Вообще‑то, многие очень хорошо к нему относятся, уважают его.

Ян чуть не подавился.

– Господи боже мой, да кто? – с набитым ртом поинтересовался он. – В его тупоголовой компании его любят, да еще ты, да та несчастная девчушка в придачу – которая, к слову, ничего не знает о вас с ним, само собой? Да‑а, большое дело, – снова переключив свое внимание на макароны, протянул он; но тут же снова отложил вилку, и, наклонившись к Анне через стол, эмоционально продолжил:

– Да ты подумай хотя бы о вас с ней. Если бы он был чуть меньшим дерьмом, то бросил бы ее, или отшил бы тебя, или даже спал бы с вами обеими, – возможно, даже одновременно, – но только так, чтобы все были согласны на это и никто не был бы обманут – и такой вариант нормален, как добровольный выбор трех взрослых людей. Но вместо этого он поступает так, как поступает – а ты считаешь его интересным и харизматичным, потому что он громко говорит и вокруг него крутится стайка еще больших посредственностей, которые преданно заглядывают ему в рот… грустно, Анна, – и Ян, откинувшись назад, снова покачал головой. – Я думал, ты умнее этого.

Он договорил, и снова воцарилось неловкое молчание; Ян не знал, что еще можно сказать, а она не знала, что ответить. И в этот самый момент их спасла официантка – столь кстати появившаяся в дверях; Ян заметил ее – и сейчас же помахал ей рукой.

– Десерт? – спросил он у Анны, пока девушка шла к их столику.

– Спасибо, я уже сыта по горло, – раздельно произнесла она в ответ.

– …Что‑нибудь еще? – услышал он вежливый вопрос; подняв глаза, улыбнулся и ответил:

– Нет, спасибо. Мы по горло сыты. Пожалуйста, счет.

***

Был чудесный весенний вечер, и Ян совсем не торопился идти домой. Он медленно брел по улочкам Старого города, как обычно, с интересом наблюдая за его жизнью, разглядывая туристов, влюбленные парочки, случайных прохожих. Идти было недалеко – они с дедушкой жили здесь же, в исторической части города, в доме, принадлежавшем семье Яна еще со времен его прадеда.

Его дедушке – «дедушке Яри», как все его называли, – было уже за восемьдесят; для столь преклонного возраста он, тем не менее, был на удивление бодр. Дедушка был единственным близким родственником Яна с тех пор, как не стало его родителей; он вырастил и воспитал мальчика, и Ян очень любил его и восхищался им – считая его ни много, ни мало своим кумиром, стараясь во всем ему подражать.

Они остались вдвоем, когда Ян только начинал ходить в школу. Времена были неспокойные, дурные; трагедия, которая случилась с ними, лишила Яна одновременно отца, матери и бабушки; дедушка Яри потерял жену и дочь.

Ян плохо помнил то время. В его памяти почему‑то отпечатался лишь странный, ни на что не похожий запах, который он чувствовал на похоронах и который с тех самых пор преследовал его всякий раз, когда ему бывало тоскливо; а после, как ему смутно помнилось, он долгое время плохо спал и часто плакал – и дедушка Яри тоже, хотя и старался делать это незаметно для него.

С тех пор они навсегда стали самыми близкими друзьями. Дедушка был удивительным человеком; все то хорошее, что Ян узнал об этом мире, когда еще был ребенком, все то плохое, к чему он научился правильно относиться, пока подрастал, добрые книги, которые он прочел – всем он был обязан дедушке Яри; и дедушку его все очень любили – он был сильным человеком с тяжелой судьбой, но, несмотря на это, у него был удивительно мягкий нрав – и Ян всегда искренне гордился им.

Их судьбы в чем‑то были схожи. Так же, как Ян, дедушка Яри рано остался сиротой – его родители пропали без вести в годы войны. Отец дедушки Яри – прадед Яна – был этническим финном; мать – эстонкой. У прадеда до войны была мебельная фабрика; после советизации Эстонии он подлежал депортации вместе с семьей – как антисоветский элемент.

Дедушке Яри единственному удалось избежать этой участи. Семью свою он больше никогда не видел; пережив войну, он остался жить в Таллине – правда, их старый дом ему, разумеется, больше не принадлежал. После он женился на русской девушке; у них родилась дочь – мать Яна. А она вышла замуж за эстонца – Янова отца.

Одним словом, вся история этой страны за последние три четверти столетия словно отпечаталась на семье Яна и его происхождении. Его родным языком был эстонский – но он довольно свободно, хотя и с небольшим акцентом, говорил по‑русски, и так же сносно мог объясняться на финском.

А когда он был еще совсем маленьким и родители были еще живы – республика вновь стала независимой, и, по прошествии некоторого времени, им вернули их старый дом.

Дедушка впоследствии часто говорил ему, что это был один из самых счастливых дней в его жизни. И очень радовался тому обстоятельству, что в доме не жили другие люди – его занимала небольшая контора, и, таким образом, никому не пришлось из‑за этого пострадать так же, как когда‑то пострадала его семья.

От покойных родителей Яна им с дедушкой остался солидный банковский счет. В первые годы после провозглашения независимости отец занимался торговлей, и это обеспечило в итоге дедушке Яри заметную прибавку к пенсии – так, что он худо‑бедно тянул и довольно большой дом, и подрастающего внука, и себя заодно. А потом Ян подрос, поступил в университет и начал немного подрабатывать – и им стало заметно легче.

Вот так они и жили, душа в душу, как самые неразлучные друзья – даром, что между ними лежала пропасть шириной в множество поколений.

***

– Это ты, дружок? – едва переступив порог, услышал Ян дедушкин голос. Он улыбнулся; дедушка Яри почему‑то всегда делал так – хотя это никогда не мог быть никто другой, кроме Яна.

– Да, дедушка, – отозвался он. – Ты чего не спишь?

Пока он снимал верхнюю одежду и обувь, дедушка вышел из кухни в прихожую; на нем был старый засаленный фартук, он весело улыбался и что‑то жевал.

– Вдруг ужасно захотелось ухи, – объяснил он. – Представляешь?

– Ты чего, встал посреди ночи, чтобы приготовить уху?

– Я и не ложился, не спалось мне. А ты давай, проходи скорее в кухню – все уже готово.

– Я сытый, дедушка.

– Ничего, поешь хоть немного, за компанию со мной. Где ты был, кстати?

– В джаз‑баре.

Они вместе прошли на кухню и Ян, достав из кухонного шкафа пару глубоких тарелок, разлил суп.

– Пахнет потрясающе, – заметил он, когда они уселись за стол.

– Сам в восторге, – кивнул дедушка. – Так ты гулял с друзьями?

– Нет, ужинал с девушкой.

– Хорошая девушка?

Услышав в общем‑то традиционный вопрос, Ян отчего‑то растерялся. Он умолк и крепко задумался над ним; показалось удивительным, что ему самому прежде и в голову не приходило взглянуть на нее с этой стороны. Хороший ли она человек? Да будь он проклят, если знает. А ведь сам всего часом ранее говорил ей о том, что именно это важнее всего прочего в людях.

– Наверное, – пожав плечами, ответил он наконец.

Дедушка не мог не заметить его реакции, но ничего не сказал.

– Но тебе она нравится? – уже иначе спросил он.

– Да, конечно, – честно ответил Ян. – Правда, ей больше по душе один забавный товарищ из университета.

– Забавный товарищ?

– Да… помню, когда мы учились на первом курсе, он что‑то все время опаздывал на лекции; сильно так опаздывал, на полчаса и больше. И все рассказывал разные увлекательные истории о себе – в том числе, и о причинах своих опозданий: то он по дороге подрался с уличной бандой, то познакомился с мисс Эстония, то мир спас… И вот, как‑то раз я тоже очень сильно опаздывал на учебу, и в нескольких остановках от университета наблюдал на дороге такую картину: посреди проезжей части, завалившись на правый бок, стоял брошенный пустой автобус, а оба его правых колеса лежали на обочине. Я, конечно, удивился, думаю – какого черта здесь произошло? И вот, приезжаю, значит, в университет, и первое, что вижу – это Урмас, который с бешеными глазами рассказывает группе обступивших его преданных слушателей: «представляете, сегодня ехал на автобусе на лекцию – у него колеса отвалились».

Дедушка Яри поперхнулся ухой.

– Что, прямо так и было? – спросил он.

– Честное слово. Вот так старина Урмас научил меня всегда верить людям – по крайней мере, до тех пор, пока достоверно не известно, что этого делать не стоит.

Дедушка Яри задумался на секунду.

– Думаешь, он все‑таки знаком с мисс Эстония? – серьезно спросил он.

Ян тоже немного подумал – и так же серьезно ответил:

– Я бы не поручился за то, что она убереглась от этого знакомства.

– Ясно. Ну, и что ты думаешь с этим делать?

– А что тут можно сделать? Если это уже произошло, спасать мисс Эстония поздно.

– Я не про мисс Эстония, балбес.

Ян только пожал плечами.

– Насильно мил не будешь, – произнес он.

После этих слов в кухне ненадолго воцарилась тишина; затем, выдержав небольшую паузу, дедушка Яри спросил, продолжая разговор:

– А как дела в университете? Уже совсем немного осталось…

– Чему я несказанно рад. Надоела мне эта учеба, и практически ни черта интересного там не было за все эти годы. Может, конечно, я ошибся с выбором профессии. Но, по правде говоря, мне и сейчас не приходит в голову ничего, что могло бы заинтересовать меня сильнее – так, чтобы как следует, понимаешь?

Дедушка кивнул головой, и Ян продолжал:

– Сейчас пишу работу по Второй мировой; история сквозь призму этической философии. Это более или менее интересно – но, сдается мне, высокой оценки я за нее не получу.

– Почему это?

– Уж слишком сильно я по всем прошелся. Не только по советской и германской оккупации, но и по нашим коллаборационистам, легионерам СС и всем прочим дерьмовым борцам за независимость. По их злодеяниям, мотивам, идеологии. И по современным деятелям, которые в поте лица трудятся над их героизацией.

Дедушка Яри, между тем, доел свой суп и отодвинул пустую тарелку в сторону; затем, внимательно посмотрев Яну в глаза, очень серьезно ответил ему:

– Дружок, тебе хорошо известно и мое отношение к вопросу, и история моих собственных злоключений. И я хочу сказать тебе всего одну вещь: ты в любом случае поступишь правильно, изложив свои взгляды на бумаге в точности так, как они представлены в твоей голове. Видишь ли, дело в том, что в подобных делах нельзя идти ни на какие уступки, сглаживать углы, соглашаться на компромиссы; нельзя вступать ни в какие сделки с совестью – даже если это всего лишь небольшая студенческая работа. Этого нельзя делать просто потому, что с юных лет лучше избегать обзаводиться подобными привычками. И с юных же лет следует приучать себя к такого рода принципиальности. Такие темы – не поле для компромиссов, просто запомни это; пиши так, как считаешь нужным, и не принимай критику, которая последует, слишком близко к сердцу.

– Да я и не думал, дедушка, – немного растерянно ответил Ян.

– Вот и не думай, – дедушка улыбнулся. – Между прочим, чего это ты не доедаешь?

– Я уже не могу, – честно признался Ян. – Спасибо.

– На здоровье. Уже поздно, тебе утром на учебу – давай ложиться спать.

– Ты иди, а я еще немного посижу здесь. Потом приму душ и тоже лягу.

– Хорошо, дружок. – Дедушка Яри поднялся из‑за стола и похлопал его по плечу. – Спокойной ночи.

– Доброй ночи.

И дедушка Яри ушел спать, оставив Яна в одиночестве. Вымыв тарелки, он какое‑то время просто сидел за столом, погруженный в свои мысли, снова и снова прокручивая в голове свою встречу с Анной. Затем сварил себе кофе – который он очень любил и который, как ни странно, никогда не мешал ему уснуть; выпил полчашки, и, почувствовав себя слишком уставшим, чтобы идти в душ, отправился спать.

***

Следующим утром Ян проснулся в самом прескверном настроении.

И, пока он умывался, завтракал и собирался в университет, он добросовестно попытался установить причину этого – и не смог. Ему никак не удавалось схватить ее, никак не удавалось понять, в чем дело; то ли ему приснилось что‑то очень неприятное… то ли он забыл что‑то очень важное… В любом случае, каким бы странным ему это ни казалось – пребывать в плохом настроении без всякой на то причины, – он, тем не менее, не мог избавиться от этого саднящего чувства, не мог просто прогнать его от себя.

В университете он попытался глазами отыскать Анну в аудитории – но ее нигде не было. Ян сперва было подумал, что она не явилась из‑за их вчерашней ссоры – но сразу же понял, что ей слишком безразлично все это, чтобы пропускать из‑за этого занятия.

Она появилась перед последней лекцией, в конце дня. Вошла в аудиторию, прошла мимо него, даже не взглянув в его сторону, и поднялась куда‑то наверх, к последним рядам. Ян только хмыкнул и покачал головой.

Последнюю лекцию читал пожилой профессор Реймо, он рассказывал об участии Эстонии во Второй мировой войне. Ян слушал с интересом, поскольку тема непосредственно соприкасалась с работой, о которой он накануне рассказывал дедушке – правда, Ян писал не только об Эстонии, а обо всей Восточной Европе.

Он слушал о пакте Молотова‑Риббентропа, о советских военных базах, развернутых в Эстонии под давлением советской стороны, о выборах сорокового года и о последующем присоединении к Советскому Союзу; наконец, о массовых депортациях июня сорок первого и о нападении нацистской Германии. Ян внимательно слушал все это, одновременно ощущая, как изнутри его все сильнее и сильнее раздирает то самое муторное, саднящее чувство; и да, конечно же – дело было в ней. В Анне.

Надо было давным‑давно наплевать на все и прекратить всякие контакты с ней. И ни к чему было добиваться ее, и ни к чему было выяснять отношения – все одно бесполезно.

И было даже немного забавно, что это самое простое объяснение, эту самую очевидную причину своей грусти он с таким успехом вытеснил из своего сознания, что искренне недоумевал, пытаясь понять, отчего же он чувствует себя так плохо.

Он обернулся назад, и после непродолжительных поисков нашел ее на предпоследнем ряду. Она что‑то записывала в блокнот, не поднимая головы.

И она была очень, очень красива, а ему было очень, очень мерзко от всего сразу – и от желания обладать ей, и от их вчерашней ссоры, и от того, что она предпочла ему другого; и, пожалуй, эти обстоятельства сыграли далеко не последнюю роль в том, что произошло дальше.

Снова повернувшись к лектору, который как раз закончил говорить об отступлении советских войск из Прибалтики и почему‑то сразу перескочил к сорок четвертому году, Ян попытался отвлечься на его долгий, лишь изредка прерываемый короткими паузами монолог – и в этот самый момент Реймо заговорил о легионерах СС.

– Есть принципиальная разница, – говорил Реймо, – между германскими частями СС и Балтийскими легионами. Цели последних отличались от целей и идеологии германских эсэсовцев, поскольку они заключались в борьбе с большевизмом, в освобождении прибалтийских республик от всякой оккупации и в возвращении им независимости. По этой причине…

– Я могу задать вопрос? – неожиданно громко спросил Ян, бесцеремонно перебив его.

В аудитории повисла тишина; все теперь внимательно слушали их. Реймо, прервав свой монолог, какое‑то время с удивлением смотрел на Яна. Затем, не демонстрируя совершенно никаких эмоций, ответил ему:

– Вопросы я предлагаю отложить до конца лекции. Осталось совсем немного.

– Боюсь, подходящий момент будет упущен. У меня короткий вопрос, – настойчиво повторил Ян.

– Пожалуйста, – после еще одной короткой паузы пожал плечами Реймо.

И Ян отложил в сторону ручку и бросил первый пробный камень:

– Вам известно, что Нюрнбергский трибунал признал СС преступной организацией? – спросил он.

Реймо недобро усмехнулся. Он сразу понял, что происходит.

– Молодой человек, а вам известно об особом статусе эстонских, латвийских и литовских легионеров СС? – ответил он вопросом на вопрос, копируя интонацию Яна.

– Мне известно, что приговор Нюрнбергского трибунала никогда не менялся, – парировал Ян, – в том числе, и в этой части. А об особом статусе, к которому вы апеллируете, говорилось в каком‑то там американском документе, подписанном через несколько лет после Нюрнберга госсекретарем Макклоем. И никакого отношения к приговору трибунала этот документ не имеет.

– Вы знаете, я думаю, дело ведь не в документах, – снова усмехнувшись, сказал Реймо. – Вы, очевидно, не согласны с утверждениями, которые здесь прозвучали; так что, я полагаю, нет смысла нам вести юридический спор?

– Пожалуй, – охотно согласился Ян. – Я не согласен с тем, что эстонские или латвийские легионеры хоть чем‑то отличаются от прочих эсэсовцев – даже если не принимать во внимание многочисленные факты конкретных военных преступлений, совершенных ими и на территории нашей страны, и за ее пределами – например, в Белоруссии. И я бы принял ваш аргумент о том, что они воевали за свободу и независимость своей родины, если бы не одно но – нельзя воевать за Гитлера.

– Они воевали не за Гитлера, – еще более недобрым, чем усмешки Реймо, голосом возразил ему кто‑то сзади. И Ян сразу узнал этот голос.

– Они присягали ему на верность, – не оборачиваясь, резко ответил он. – Если ты прочтешь текст их клятвы, то убедишься в этом. Но дело ведь даже в не клятвах – они воевали на стороне стран Оси; неужели это так трудно понять? – с этим вопросом Ян обратился уже ко всем, обернувшись к аудитории. – Моя мысль здесь крайне проста, и заключается она в том, что ни при каких обстоятельствах – и ни с какими мотивами – нельзя было присягать на верность этому чудовищу и воевать на стороне рейха, поскольку никакие цели не оправдывают такого участия в той войне.

– Да что ты говоришь? – издевательским тоном спросил его Урмас – а это был именно он; и теперь уже Ян, не отрываясь, смотрел прямо на него, сверля его взглядом. – Нельзя воевать за собственную свободу против вчерашних оккупантов? Нельзя сражаться за то, чтобы они больше никогда не вернулись обратно? Может, сразу покажешь нам свой партбилет?

– Есть общее этическое правило, – пропустив последний укол мимо ушей, заговорил Ян, – ни у кого нет морального права совершать преступления ради защиты своих интересов, пускай даже справедливых, равно как нет и права соучаствовать в чужих преступлениях. Если человек хочет бороться за свою свободу, за независимость, за справедливость – это благородное дело, но он не может добиваться всего этого несправедливостью. А иначе он абсолютно ничем не отличается от тех скотов, которые его собственную свободу попрали.

– А можно без этого псевдоинтеллектуального бреда? – поинтересовался Урмас. – Впечатления он не производит.

– Зато производит огромное впечатление твой бред о том, что ради защиты своих интересов можно воевать за тех, кто имеет целью уничтожить целые народы…

– Они воевали за свою страну! – резко оборвал его Урмас. Было заметно, что он очень зол. – Десять тысяч человек выслали отсюда перед началом войны – насиловали, расстреливали, морили голодом в лагерях. Еще в десять раз больше депортировали после – а ты называешь людей, которые пытались воспрепятствовать этому, скотами?!

– Да! – отрезал Ян. – Да, называю. Препятствуя этому, они потворствовали другому, еще большему, злу, а многие – ничуть не менее мерзкие, чем описанные тобой, – преступления совершили собственными руками!

Реймо – который, несмотря на более чем эмоциональный характер этой дискуссии, до сих пор не вмешивался в нее, молча наблюдая за происходящим – наконец, по всей видимости, решил, что уже хватит; с немалым трудом ему удалось успокоить их – после чего, взглянув на часы и высказавшись напоследок в том ключе, что политика всегда мешала и будет мешать объективному восприятию истории, он отпустил всех домой – до конца лекции все равно оставалось меньше десяти минут.

Еще более раздосадованный, Ян быстро собрал свои вещи и вышел из аудитории. У выхода он столкнулся с Анной, которая посмотрела на него так, словно он был инопланетянином – и, отвернувшись от нее, зашагал к боковой лестнице.

Он успел отойти совсем недалеко, когда его окликнули сзади – и он резко обернулся.

Быть может, если бы Урмас выкрикнул ровно то же самое, но в какой‑нибудь другой день, или сделал бы это без своей фирменной, издевательской ухмылки, или хотя бы не в присутствии Анны – Ян просто ответил бы ему тем же и ушел; он вообще был довольно неконфликтным человеком – хотя стороннему наблюдателю, пожалуй, было бы непросто разглядеть это за событиями последних дней.

Но в тот момент все обстоятельства, собранные вместе и помноженные на его гнетущую, болезненную тоску, спровоцировали взрыв – и он бросился в драку.

То, что произошло дальше, запомнилось ему смутно; он помнил, как повалил явно не ожидавшего такой реакции Урмаса на пол и, придавив его весом своего тела, с яростью вколачивал в его голову тяжелые, отбойные удары. Его руки, лицо, одежда – все было в крови Урмаса.

А потом кто‑то вдруг вцепился в него сзади мертвой хваткой и резко дернул на себя, рывком подняв на ноги. Ян было попытался освободиться – но не смог; оглянувшись, он с изумлением обнаружил, что это был никто иной, как Реймо – в котором он едва ли мог бы заподозрить подобную физическую силу.

Примерно через полминуты, встряхнув как следует Яна и убедившись в том, что он более или менее пришел в себя, профессор отпустил его, молча указав ему на выход.

И, словно пребывая в густом, влажном тумане, шатаясь на своих ватных, негнущихся ногах и боясь даже просто обернуться или посмотреть по сторонам, Ян медленно побрел домой, по дороге все больше приходя в себя и все отчетливее осознавая масштабы возможных последствий того, что он натворил – начиная с отчисления из университета и заканчивая уголовной ответственностью за избиение.

***

Домой Ян вернулся совершенно разбитым. Едва он переступил порог, как, к его немалому удивлению, позвонила Анна.

Они немного поговорили. От нее Ян узнал о том, что о драке сообщили декану, и у него, похоже, будут большие неприятности. Вполне возможно, что дело действительно закончится отчислением.

После он постарался успокоиться и взять себя в руки, попытался выбросить произошедшее из головы; ведь что сделано – то сделано, и ничего уже не изменишь. Если его все‑таки решат отчислить – то едва ли он может как‑то повлиять на это.

Но мысли в голове путались, и тяжелое, скверное предчувствие не отпускало его. Он принял душ, переоделся и какое‑то время пытался читать, чтобы отвлечься, но в итоге отбросил книгу в сторону и спустился вниз, на кухню, где дедушка Яри жарил картофель и эскалопы.

– Что случилось? – с тревогой спросил он, едва взглянув на лицо Яна.

Ян рассказал ему. К тому моменту, как он закончил говорить, дедушка выключил плиту и поставил сковороду на кухонный стол.

– Спасибо, я не голоден, – Ян покачал головой.

Дедушка немного помолчал, обдумывая что‑то. Ян сосредоточенно глядел куда‑то в окно, тоже размышляя о своем. Наконец, откашлявшись, дедушка заговорил:

– Видишь ли, в чем дело, дружок, – он говорил медленно, тихим, ровным голосом, – споры о той войне не утихнут уже никогда. Этого действительно не произойдет – потому, что никто на самом деле ничего не понял, и никаких уроков из той трагедии люди не извлекли. Пожалуй, единственное, в чем все сходятся почти единогласно – это в осуждении германского нацизма и лично Гитлера; и, по моему глубокому убеждению, это так лишь по одной‑единственной причине: Гитлер проиграл ту войну.

– Только поэтому? – Ян невольно усмехнулся.

– Да, только поэтому, – серьезно ответил ему дедушка. – Только поэтому его фигура оценивается так однозначно, в то время, как споры вокруг личности Сталина, например, не прекратятся никогда – такова уж природа людей.

– Мне кажется, в наши дни осуждающих его все‑таки большинство, – заметил Ян. – Ты же знаешь, как часто повторяют в последнее время, что он вел войну против своего народа?

– Вел войну против своего народа? – переспросил дедушка Яри. – Как по мне, он в ней победил.

Ян снова усмехнулся.

– Съешь все‑таки эскалоп, – все в той же серьезной интонации посоветовал ему дедушка. – Сходи на прогулку, почитай, займись чем‑нибудь – а потом ложись спать пораньше. Утро вечера мудренее, – с этими словами, поднявшись из‑за стола, дедушка Яри похлопал его по плечу, ненадолго задержав свою руку; затем, улыбнувшись Яну напоследок, тяжелой, старческой походкой вышел из кухни.

Оставшись один, Ян подумал о том, что сегодня пятница, и впереди у него два выходных дня, которые ему предстоит провести в полном неведении относительно своего ближайшего будущего. Пожалуй, в данный момент наилучшим решением действительно было просто выбросить все это из головы – хотя бы на сегодняшний вечер.

И, посидев еще немного в тишине, прерываемой лишь тиканьем старых настенных часов, он достал из кухонного шкафа тарелку, положил себе солидную порцию, налил в чашку горячего кофе – и вместе со всем этим добром отправился к себе в комнату.