Читать книгу Ржавое Евангелие - - Страница 2

Пустошь не убивала сразу. Она соблазняла. Она предлагала миражи прохладных озер там, где лежали лишь потрескавшиеся солончаки, отражающие беспощадное солнце. Она шептала на ухо обещания тени под одинокими, кривыми скалами, которые на поверку оказывались лишь грудами ржавого металлолома. А потом, когда надежда истончалась до состояния паутинки, она наносила удар: ядовитым укусом скорпоподобного паука, пробирающей в кости песчаной бурей или тихим, коварным предательством собственного тела, требующего воды, которой не было.

Пятеро изгоев шли через этот адов ландшафт уже одиннадцатый день. Они не были товарищами. Они были пятью хищниками, случайно сбившимися в стаю, потому что по отдельности шансов выжить было еще меньше. Между ними висела незримая паутина взаимной ненависти, подозрений и невысказанных угроз, натянутая туже, чем тетива арбалета.

Впереди, как живой щит и компас, брел Костлявый. Его имя было говорящим: высокий, до болезненности худой, с впалыми щеками и глазами-щелочками, которые постоянно бегали по горизонту, выискивая опасность или добычу. Его одежда – лоскутный квилт из выцветшей кожи и брезента – болталась на нем, как на вешалке. За спиной – самодельный арбалет сложной конструкции с блоком и шестернями для натяжения, на поясе – десяток болтов с нарезными наконечниками из обломков пилы. Костлявый был вором, следопытом и выживальщиком. Он нюхал воду за версту и мог разобрать и собрать любой механизм, который не был приварен к полу. Его единственной слабостью, точкой приложения редкой и уродливой человечности, был Бочка.

Бочка шел сзади, завершая процессию. Если Костлявый был жердью, то Бочка был дубовой колодой. Ростом под два метра, с плечами, которые, казалось, не проходили в стандартные двери, и животом, который когда-то был монолитом мышц, а теперь оброс жировой прослойкой – стратегическим запасом на черный день. Его лицо, обветренное и обезображенное шрамом от раскаленного металла через левый глаз (глаз уцелел, но смотрел мутно), выражало обычно одно: сосредоточенное усилие. Он нес основную часть поклажи: свернутые парусиновые тенты, мешки с самым ценным – болтами, гайками, медной проволокой, – и свой «аргумент»: огромную кувалду с обмотанной изолентой рукоятью, на бойке которой были выдавлены зазубрины для дробления. Бочка не был умным. Он был предан. Как сторожевой пес, он признал в Костлявом хозяина много лет назад в каторжном руднике, и с тех пор его логика была простой: то, что хорошо для Костлявого, хорошо для него. То, что угрожало Костлявому, должно быть размазано.

Между ними, в зыбком пространстве, где заканчивалась физическая сила и начиналось коварство, двигались трое других.

Судья Игнатий. Он не был судьей по назначению какого-либо существующего органа. Он был судьей по призванию. Высокий, прямой как клинок, с седыми, подстриженными ёжиком волосами и лицом, изрезанным морщинами-штрихами, будто ножом. Его глаза, цвета стальной стружки, смотрели на мир без тени сомнения. Он носил поношенный, но аккуратно подштопанный черный кафтан, некогда бывший частью мундира службы правопорядка какого-то забытого анклава. На поясе у него висел не пистолет, а тяжелая, окованная латунью книга – его Кодекс. А на бедре – «Вестник», длинноствольный пистонный револьвер однозарядного типа. Чтобы выстрелить, нужно было вручную повернуть барабан, подвести капсюль под курок, взвести его, а потом нажать на спуск. Медленно. Непрактично. Но для Игнатия это был ритуал. Каждый выстрел был взвешенным приговором. Он говорил мало, отрывисто, и каждое его слово падало, как гирька на весы.

Рядом с ним, словно тень от другой, более темной свечи, скользил Молчальник. Никто не знал его имени. Он не представлялся. Он редко издавал звуки вообще. Среднего роста, среднего сложения, неприметный. Его лицо обычно скрывал высокий воротник кожаной куртки и шарф, намотанный до носа. Но те, кто видел его в деле, больше не интересовались его лицом. Его оружие было частью него. В разрезы на предплечьях, прижимаясь к кости, были вживлены направляющие из закаленной стали. К ним крепились тонкие, как лезвие бритвы, клинки длиной в ладонь. По почти невидимой команде (нервный импульс, рычажок, натяжение тросика зубами – никто не был уверен) клинок выстреливал вперед на стальном тросике толщиной с гитарную струну. Дальность – метров десять. Возвратный механизм был пружинным, с ручной перезарядкой. Это было оружие одного, беззвучного, убийственного удара. Молчальник был чистым инструментом. Его наняли за долю в потенциальной добыче. Он не участвовал в разговорах, не спорил, не жаловался. Он просто был. И это пугало больше всего.

И последний, шедший чуть в стороне, словно не совсем часть группы, – Лоренцо. Бывший священник Культа Единого Двигателя. На нем были остатки рясы, перешитой и упрочненной кожаными вставками. На груди, вместо креста, висел символ Культа – шестерня, вписанная в треугольник. Но глаза его не горели фанатизмом. Они были усталыми, проницательными и невероятно циничными. За спиной у него был потертый кожаный ранец, набитый не священными текстами, а техническими манускриптами: «Базовая гидравлика Древних», «Принципы паровой тяги», «Каталог совместимых компонентов, том IV». Лоренцо разочаровался не в Боге, а в людях, которые использовали Его имя для власти. Теперь его вера была в законы физики, в чистую причинно-следственную связь. Он был механиком душ и тел, диагностом поломок в человеческой природе. На поясе у него болталась необычная дубинка – «Умиротворитель»: полая трубка с поршнем внутри, которая при ударе сжимала воздух и издавала оглушительный хлопок, способный вышибить сознание.

«Карта кончилась», – хрипло произнес Костлявый, останавливаясь на вершине каменистого гребня.

Все замерли. Перед ними расстилалась бескрайняя, плоская равнина, покрытая чахлой, бурой травой и усеянная остовами древней техники. Ржавые скелеты машин, похожие на доисторических зверей, торчали из земли под неестественными углами. Воздух над равниной дрожал от зноя. Ни реки, ни деревьев, ни признаков жилья.

«Кончилась или бесполезна?» – спросил Лоренцо, подходя ближе. Его голос был ровным, без обвинений.

Костлявый вытащил из-за пазухи клочок пергамента, пропитанный потом и покрытый условными значками. «Тут должна быть развилка. Старый караванный путь. Его нет. Смыло или занесло». Он ткнул грязным пальцем в пустое место на карте, затем махнул рукой на равнину. «Идет сплошняком до сих пор невесть чего».

Судья Игнатий медленно поднял свой «Вестник», не целясь, просто глядя вдоль ствола. «Дезориентация. Первый признак обреченности. Мы сбились с пути, поддавшись иллюзии кратчайшего маршрута».

«Альтернатива была – идти через земли Паровых Гончих», – напомнил Лоренцо. «Твой Кодекс, полагаю, одобряет выбор меньшего из двух зол?»

«Мой Кодекс одобряет ясность намерений и ответственность за выбор», – отрезал Игнатий, опуская револьвер. «Этого здесь не наблюдается».

Бочка тяжело опустил свою ношу на землю, подняв облако пыли. «Я хочу пить», – прохрипел он глухим, низким голосом, похожим на скрип несмазанных петель.

Все хотели пить. Запасы воды, растянутые до предела, подходили к концу. Две полупустые фляги на шестерых – вот и все богатство.

Молчальник не сказал ничего. Он присел на корточки, снял с глаза кусок затемненного стекла на проволочной оправе – самодельный защитный окуляр – и начал методично протирать его краем шарфа. Его движения были экономными, лишенными суеты.

«На западе», – Костлявый щурился, прикрываясь ладонью. «Видите выступ? Темная линия. Скалы или… строения».

Лоренцо достал из ранца зрительную трубку – две медных трубы с линзами. Раздвинул ее, навел. «Скалы. Но с правильными углами. Осколки чего-то большого. Возможно, укрытие. Возможно, ничего».

«Расстояние?» – спросил Игнатий.

«День хода. Если не свалится нам на голову вот эта красота». Лоренцо кивнул на север. Оттуда, медленно, но неумолимо, наползала стена. Не темная, как от дождя, а рыжевато-коричневая, мутная. Песчаная буря. Хабар – так называли это явление в Пустоши. Он мог длиться часами, а мог и днями, стирая с лица земли все признаки троп, забивая легкие абразивной пылью и ослепляя.

Проклятья, тихие и гортанные, прошипели у Костлявого. Даже у Бочки лицо исказилось в подобии страха. Буря была хуже бандитов. Бандитов можно было убить. От бури можно было только спрятаться.

«Скалы», – жестко констатировал Игнатий. «Это единственная возможность. Идти немедленно. Все лишнее – бросить».

Началась неизбежная, гнусная процедура «облегчения». Каждый вытряхивал свой мешок, отчаянно цепляясь за каждую, даже самую бесполезную, на первый взгляд, вещь. Костлявый с яростью швырнул пустую консервную банку. Бочка, с тупой покорностью, расстался с запасным комлом веревки и парой ржавых гвоздей. Лоренцо перебирал свои бумаги, с болью откладывая в сторону сильно поврежденный лист с чертежом насоса. Игнатий лишь потуже стянул ремни на своем ранце, где лежали только Кодекс, патроны и минимум провианта.

Молчальник не бросал ничего. У него и так был самый маленький ранец. Он просто встал и начал идти в сторону темной линии на горизонте, не оглядываясь. Его молчание было приговором обсуждению.

Группа двинулась за ним, растянувшись в цепь. Солнце, огромное и медное, начинало клониться к западу, отбрасывая длинные, уродливые тени от ржавых остовов. Ветер усиливался, становясь злым, порывистым. Он завывал в щелях машин, поднимая вихри пыли и песка, которые хлестали по лицам, забивались под одежду, скрипели на зубах.

Шли молча, сохраняя дыхание. Единственным звуком был скрип кожаной упряжи, глухой топот сапог по твердой земле и нарастающий, зловещий гул приближающегося Хабара.

Через два часа стало ясно, что до скал они не успевают. Стена бурь накрывала их с пугающей скоростью. Видимость упала до сотни метров. Воздух стал густым, терпким, пахнущим озоном и разложением.

«Вот!» – внезапно крикнул Костлявый, его голос был почти снесен ветром.

Он указывал на огромный, опрокинутый на бок корпус чего-то, похожего на транспортную платформу Древних. Корпус был проржавевшим насквозь, с гигантскими дырами, но одна его часть, уткнувшаяся в небольшой холм, образовывала подобие навеса.

Без лишних слов они ринулись туда. Под рваный козырок металла было тесно, пахло плесенью, ржавчиной и сухим песком, но здесь был хоть какой-то барьер от ветра. Бочка и Костлявый мгновенно начали укреплять укрытие, натягивая тент и прижимая его края обломками. Лоренцо и Игнатий сбросили поклажу. Молчальник встал у входа, спиной к буре, наблюдая за приближающимся хаосом.

Через несколько минут мир исчез. Его поглотила рыжая, ревущая стена. Свет померк, превратившись в грязно-оранжевое марево. Песок хлестал по металлическому укрытию с таким звуком, будто по нему стреляли из мелкокалиберного ружья. Ветер выл, как раненый зверь, завывая в щелях и трещинах корпуса. Температура резко упала.

Зажгли жалкую, коптящую жировую лампочку – фитиль в банке с тугоплавким жиром. Свет отбрасывал пляшущие, гигантские тени на ребра каркаса.

И вот, в этом аду, началось главное действо – словесная дуэль на истощение.

«Ваш маршрут, Костлявый, оказался ловушкой», – начал Игнатий, не глядя на того, методично протирая влажным (последним влажным!) лоскутом ствол своего «Вестника».

«А твоя святая книжка указала бы на родник в двух шагах?» – огрызнулся Костлявый, разворачивая свой арбалет и проверяя тетиву. «Карты врут. Пустошь меняется. Это закон».

«Закон – это постоянство. То, что меняется, не может быть законом. Это хаос», – парировал Игнатий.

«О, прекрасная диалектика в мире, где вода стоит дороже философии», – вставил Лоренцо, доставая из ранца маленькую шкатулку с инструментами. Он начал разбирать и чистить свой «Умиротворитель», его тонкие, ловкие пальцы двигались с автоматической точностью. «Вы оба правы. Карты врут, потому что мир – хаос. Но мы ищем в нем закономерности, чтобы выжить. Судья ищет моральные, ты, Костлявый, – физические. И оба подводите».

«А ты?» – Игнатий устремил на него стальной взгляд. «Ты ищешь что, бывший пастырь? Технические мануалы для починки разбитых душ?»

Лоренцо усмехнулся, не поднимая глаз. Его усмешка была беззвучной, лишь уголок рта дрогнул. «Я ищу принципы. Механика не лжет. Шестерня либо входит в зацепление, либо нет. Поршень либо создает давление, либо нет. Люди… люди всегда лгут. Себе в первую очередь. Они вертятся, как плохо закрепленные шкивы, и удивляются, когда их срывает с вала».

«Значит, ты ставишь машины выше людей?» – в голосе Игнатия прозвучало холодное презрение.

«Я ставлю функциональность выше нефункциональности. Больной орган отрезают. Сломанный механизм чинят или разбирают на запчасти. Это не жестоко. Это рационально». Лоренцо щелкнул поршнем своего дубинки, раздался сухой, щелкающий звук.

Бочка мрачно наблюдал за перепалкой, его пальцы сжимали и разжимали рукоять кувалды. Он плохо понимал слова, но чувствовал напряжение, как животное перед дракой.

Костлявый закончил с арбалетом и уставился на Молчальника. «А ты что по этому поводу думаешь, призрак? Ищешь тихое место, чтобы воткнуть свой кинжальчик кому-нибудь в спину?»

Молчальник медленно повернул к нему голову. Из-под шарфа и очков был виден лишь узкий участок кожи. Он ничего не сказал. Просто смотрел. Его молчание было плотным, осязаемым, как стена бури снаружи.

«Оставь его», – сказал Лоренцо. «Он платит своим умением, а не болтовней. И в данной ситуации его умение может оказаться самым ценным активом».

«До тех пор, пока оно не направится на нас», – проворчал Костлявый, но отступил.

Буря бушевала часами. Временами казалось, что укрытие не выдержит, что рваный металл сорвет и унесет в кроваво-рыжую тьму. Они сидели, прижавшись спинами к холодной стали, экономя воздух и силы. Делили глоток воды – по одному, под пристальным взглядом всех. Процесс напоминал священный, но предельно циничный ритуал.

Игнатий в который раз перелистывал свой Кодекс, бормоча что-то себе под нос. Лоренцо делал заметки на обороте одной из своих схем, записывая наблюдения о поведении группы. Костлявый и Бочка дремали, но сон их был чутким, прерывистым. Молчальник не спал. Он был как пружина, которой не нужна разрядка.

Под утро буря начала стихать. Рев сменился воем, затем – свистом, и наконец – непривычной, оглушающей тишиной. Свет, пробивавшийся через щели, был чистым, белым, слепящим.

Они выползли из укрытия, как черви из разлагающегося тела. Мир преобразился. Ландшафт был сглажен, занесен свежим слоем мелкого песка. Очертания машин стали мягче, призрачнее. Воздух был холодным и хрустально-прозрачным. И в этой пронзительной ясности они увидели то, чего не было видно накануне.

Примерно в полукилометре, в ложбине, куда, видимо, стекала вода во время редких ливней, стояла ферма.

Не руины. Не лачуга. А настоящая, ухоженная ферма с постройками из темного, выдержанного дерева и сырцового кирпича. Виднелся забор, сбитый из ровных жердей. За ним – участки зелени. Настоящей, сочной зелени: кусты с какими-то ягодами, грядки. И домик под шиферной крышей, из трубы которого вился тонкий, ровный столбик дыма. Возле сарая паслось несколько овец, настоящих, живых овец.

Это было настолько невероятно, так выбивалось из логики Пустоши, что все замерли, не веря своим глазам.

«Мираж», – хрипло сказал Бочка.

«Слишком детальный», – возразил Лоренцо, снова наводя зрительную трубку. «Вижу движение. Человек у колодца. Женщина… кажется, ведра несет».

«Это ловушка», – мгновенно вынес вердикт Игнатий. Его рука легла на рукоять «Вестника». «Ничто в этой пустоши не бывает просто так. Процветание здесь всегда имеет цену».

«Цену, которую, возможно, мы сможем заплатить», – сказал Костлявый, и в его голосе зазвучала алчная нотка. «Еда. Вода. Может, даже кров на несколько дней. Мы как раз выглядим достаточно жалко, чтобы вызвать жалость».

«Или достаточно угрожающе, чтобы вызвать страх и выстрел из обреза», – парировал Лоренцо.

«Риск есть. Без риска здесь мы просто сдохнем через три дня от жажды, даже если доберемся до этих скал», – Костлявый уже оценивал ферму как объект: подступы, укрытия, возможные пути отхода. «Подходим мирно. Просим воды. Смотрим в глаза. Если что – мы сильнее. Их, судя по всему, немного».

Игнатий колебался. Его принципы восставали против такого легковерия. Но физическая реальность в лице сухих губ и пустых фляг была неумолима. Он кивнул, резко, один раз. «Осторожно. Я беру на себя переговоры. Вы – молчите. И будьте готовы».

Молчальник кивнул, почти незаметно. Его пальцы скользнули под манжеты, коснувшись холодного металла направляющих.

Они двинулись к ферме, стараясь идти не строем, а рассредоточенно, но без явной угрозы. По мере приближения детали проступали четче. Ферма была не просто ухоженной – она была идиллической, словно вырезанной из детской книжки о мире, которого никогда не было. Забор был покрашен, краска! невообразимая роскошь! На грядках росли помидоры, огурцы, даже кукуруза. Возле дома цвели простые, но яркие цветы. От всего веяло таким противоестественным для Пустоши миром и достатком, что по спине пробегал холодок.

У колодца действительно стояла женщина. Лет сорока, с лицом, опаленным солнцем, но не искаженным голодом. Волосы, собранные в аккуратную косу. Простая, но чистая одежда из домотканого полотна. Она увидела их, замерла на секунду, затем, не проявляя ни паники, ни особой радости, помахала рукой.

Из дома вышел мужчина. Крупный, плечистый, с окладистой бородой и добродушным, широким лицом. В руках он нес не оружие, а деревянную миску с какими-то кореньями.

«Путники!» – крикнул он голосом, в котором звучала непритворная сердечность. «Редкие гости в наших краях! Вы к буре попали?»

Его тон был таким нормальным, таким… человеческим, что это сбивало с толку больше, чем откровенная враждебность.

«Да», – отозвался Игнатий, взяв на себя роль глашатая. Его голос прозвучал неестественно жестко на фоне этой пасторали. «Буря застала нас врасплох. Мы ищем воды. Можем заплатить».

«Какой может быть разговор об оплате!» – мужчина жестом показал на колодец. «Пейте, сколько душе угодно. Зовите меня Гарт. Это моя жена, Лира. А это…» – из-за его спины выглянули двое детей, мальчик и девочка, лет восьми-десяти. Чистые, румяные, с любопытными глазами. Они робко помахали.

Бочка не выдержал. Он, не дожидаясь приглашения, шагнул к колодцу, схватил бадью и зачерпнул воды. Звук его жадного глотка был громким, животным. Костлявый бросил ему сердитый взгляд, но и сам не мог оторвать глаз от ведра с чистой, прохладной влагой.

Лоренцо наблюдал. Его глаза, лишенные былого цинизма, стали просто аналитическими. Он смотрел на безупречно отремонтированную крышу, на идеально подогнанные доски забора, на отсутствие даже намека на сорняки в огороде. Все было слишком правильно. Слишком… отлажено.

«Вы одни тут живете?» – спросил Лоренцо, подходя.

«Да, вот уже пятнадцать лет», – улыбнулся Гарт. «Нашли это местечко после того, как наш караван разграбили мародеры. Колодец здесь хороший, глубокий. Земля, если за ней ухаживать, родит. Живем тихо, никого не трогаем».

«Вам не страшно?» – вступил Игнатий. «Одинокое хозяйство… привлекает внимание».

Гарт вздохнул, и на его лице на мгновение мелькнула тень. «Кого тут бояться? Зверей? У нас есть ружье. Бродяг? Мы помогаем, чем можем. Зло, судьба, оно обычно от людей приходит, которые сами себя накрутили. У нас тут все просто».

Лира, между тем, уже поставила на стол у дома кувшин с водой и тарелку с лепешками. «Вы, наверное, голодны. Прошу, не стесняйтесь».

Запах свежего хлеба ударил в ноздри, пересиливая все доводы рассудка. Даже Игнатий дрогнул. Голод и жажда были более убедительными дипломатами, чем любая осторожность.

Они сели за стол. Дети с любопытством разглядывали странных гостей, их оружие, их грязную, потрепанную одежду. Гарт разлил по кружкам какой-то травяной отвар. Лира раздала лепешки. Еда была простой, но невероятно вкусной. После недель сухарей и вяленого мяса это казалось пиром богов.

Разговор тек плавно, неспешно. Гарт расспрашивал о новостях извне, качал головой, услышав о бандах и мутантах. Он рассказывал о своем хозяйстве, о том, как вывел особый сорт картофеля, устойчивый к засолению почвы. Все было мило, спокойно, по-домашнему.

И только Молчальник, сидевший чуть в стороне и не притронувшийся к еде, не спускал глаз с Гарта. И с его рук. Особенно с правой руки, где на указательном пальце был странный, не фермерский шрам – ровный, как от пореза острым лезвием, и старый.

А Лоренцо, отломив кусок лепешки, вдруг почувствовал под пальцами не просто шероховатость муки. Что-то маленькое, твердое, запеченное внутрь. Он незаметно размял крошку. Это был не камешек. Это был обломок. Крошечный, изогнутый обломок. Он поднес его к глазам, развернув к свету. Это был осколок зубной эмали. Человеческой.

В тот же миг его взгляд упал на «окорок», висевший под навесом сарая, который он раньше принял за ветчину. Теперь, приглядевшись, он увидел не естественную форму мышцы, а странные, слишком уж правильные изгибы, и… полоску более темной, татуированной кожи, которую не до конца соскоблили.

Все части мозаики, разбросанные его аналитическим умом, сошлись в одну, чудовищную картину.

Он медленно поднял глаза и встретился взглядом с Гартом. И в этих добродушных, голубых глазах он прочитал не тепло, а холодный, спокойный, почти профессиональный интерес. Интерес мясника, оценивающего скот.

Лоренцо едва заметно кивнул Молчальнику. Тот, не меняя позы, уже отпустил предохранительный штифт на левом предплечье.

Игнатий, ничего не заметивший, допивал свой отвар.

А Костлявый, с полным ртом лепешки, потянулся за куском «ветчины», похвалив: «А у вас, я смотрю, и мясцо в запасе есть!»