Читать книгу Наследие Пламени и Пепла - - Страница 4

Глава 4: Отражения в воде

Часть первая: Шепот у костра

Дни в ЛСВ слились в череду утомительных переходов, коротких привалов и работы в лазарете. Элла – теперь уже прочно Элара для всех – научилась читать ритм лагеря. И всё же чувствовала себя невидимкой, наблюдающей из тени. До той ночи у костра.

Они расположились на редкой поляне, где разрешили развести небольшой, хорошо контролируемый огонь. Мужчины чинили снаряжение в стороне, а женщины собрались ближе к теплу. Элара сидела чуть поодаль, с иглой и грубой нитью в руках, зашивая очередной порванный бинт. Её пальцы двигались автоматически, а слух ловил тихий разговор трёх девушек из обоза.

– Видела сегодня, как он карту разворачивал? – голос Майры, рыжеволосой и веснушчатой, звучал мечтательно. – Движения… такие точные. Каждый жест выверен, будто танец. И сосредоточенность во взгляде… В такие моменты он кажется почти… нездешним.

– Нездешним и недоступным, – с лёгкой усмешкой парировала Талия, темноволосая и практичная. – Он на карты смотрит больше, чем на живых людей. Помнишь, Аннет из пятого отряда месяц пыталась его своим супом покорить? Говорила, что у неё секретный рецепт. А он в ответ только спросил, проверяла ли она его на яд.

Девушки тихо хихикнули, но смех был грустным.

– Это потому что сердце во льду, – вздохнула третья, самая молчаливая. – После того, что случилось… Говорят, оно замёрзло тогда и больше не оттаивало. Только ненависть его и греет.

– А я думаю, оттаяло бы, – возразила Майра с упрямой надеждой в голосе. – Если бы нашлась та, что сумела бы достучаться. Не с помощью супа, а… словом. Таким тихим, верным. Чтобы он услышал не воительницу, а просто человека. Чтобы увидел в нём не только генерала, но и того, кем он был до… всего этого.

В разговор, словно холодный ветерок, вписалась Илва. Она подошла бесшумно, поправляя прядь идеально гладких каштановых волос. Её красота была отточенной и холодной, как лезвие.

– Вы всё мечтаете о сказках, – сказала она, и в её голосе звучала снисходительность опытного солдата к зелёным новобранцам. – Генералу не до этого. Его мир – это стратегия, тактика, выживание. Те, кто находится рядом, ценятся за остроту ума и абсолютную надёжность, а не за вздохи и мечты о невозможном.

Её проницательный взгляд скользнул по фигуре Элары, задержавшись на её руках – умелых, с длинными пальцами, которые так ловко управлялись с иглой. Взгляд был быстрым, оценивающим, как сканер, и так же быстро отведённым. Элара была для неё не конкуренткой, а новым элементом обстановки, который пока не представлял угрозы, но требовал наблюдения.

Элара опустила глаза на бинт. Объект всеобщего восхищения, но недоступный, – пронеслось в её голове. А Илва – хранительница доступа. Она считает себя частью его мира. Его тенью. Это знание было важным. Оно рисовало границы будущего конфликта, который был неизбежен.

Часть вторая: Правда, высказанная кровью

Поздним вечером, когда последнего раненого с переломом ребра уложили на носилки, в палатке Борка воцарилась редкая тишина. Старый хирург сидел на табурете, вытирая инструменты тряпкой, пропитанной едким раствором. Элара мыла пол. Молчание было тяжёлым, но не неловким – оно было молчанием двух людей, уставших от чужих страданий.

Элара решилась. Она поставила ведро и, не глядя на Борка, спросила тихо, с наигранной робостью простой девчонки, запутавшейся в большой войне:

– А почему… все так его ненавидят? Маршала Вейла? Что он такого уж страшного сделал?

Борк замер. Потом швырнул окровавленный бинт в металлическое ведро с глухим стуком.

– Что сделал? – его голос, обычно хриплый и невыразительный, приобрёл металлическую жёсткость. – Мир наш на куски порвал, вот что сделал. Его учёные да алхимики, эти цепные псы порядка, двадцать лет назад ту тьму из самых глубин земли и выпустили. А когда дерьмо ударило в веер, он не спасать бросился. Он – отрезать. Отрезать заражённые земли. А с ними – и всех, кто на них жил. Наш лагерь… – он махнул рукой в сторону шума лагеря, – это не просто повстанцы, девочка. Это семьи. Те, кого его драгуны оставили умирать за «санитарным кордоном». Те, кто помнит, чей приказ сжёг их дома вместе со стариками и детьми, чтобы «очаг заразы потушить».

Элара стояла, не дыша, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Она слышала об этих мерах. В Сильверспаре их называли «тяжёлой, но необходимой тактикой сдерживания». Здесь они звучали как приговор её отцу. И ей.

Борк понизил голос до шепота, полного мрачной тайны.

– А наш генерал… У него счёт личный. Его родных в тех «чистках» не стало. Он сам, пацан, в руинах выжил, из-под трупов выкопался. Потому он и… какой есть. Лёд снаружи. А внутри – печь, которая топитcя одной ненавистью. И пока последний Вейл не ответит, она не потухнет.

Элара молча подняла ведро и вышла из палатки. Ночной воздух ударил в лёгкие, холодный и резкий, но она его почти не почувствовала. Внутри всё горело и леденело одновременно. Слова Борка, тяжёлые, как свинцовые пули, застряли в сознании, разрывая его на части.

«Мир наш на куски порвал».

«Его драгуны оставили умирать».

«Сжёг их дома вместе со стариками и детьми».

Она поставила ведро у стены палатки и, шатаясь, отошла на несколько шагов, в тень между повозками. Её руки дрожали. Она подняла голову, ища в темноте хоть что-то знакомое, цепкое. Над редким просветом в кронах чёрным бархатом висело небо, усыпанное чужими, холодными звёздами. Такими же далёкими, каким теперь казался её отец.

Перед глазами встал не Маршал Кайрон Вейл – неприступная статуя порядка. Встал отец. Тот, чьи сильные, тёплые руки подбрасывали смеющуюся девочку в воздух в закрытом саду Сильверспайра. Тот, кто ночами сидел у её кровати, когда ей снились кошмары, и тихо напевал старую солдатскую песню, пока она не засыпала. Тот, чьи глаза, обычно стальные, смягчались, когда он смотрел на её первые, корявые буквы. Он учил её звёздам, называл их «маяками разума в океане хаоса». Он говорил: «Порядок, Элли, – это не цепи. Это мост через бездну. Он спасает жизни».

А сколько жизней сгорело на концах этого моста?

Внутри неё бушевала гражданская война. Дочь, обожжённая чужим горем, кричала от ужаса и стыда. Но та же дочь, помнящая запах его плаща и твёрдые, но бережные объятия, пыталась отчаянно защищаться: Он не мог! Он не чудовище! Он спасал империю! Он спасал… меня?

Но логика, та самая, которой он же её учил, выстраивала безжалостную цепь. Чтобы спасти миллионы в Аргентисе, он принёс в жертву тысячи на границах. Жёсткая арифметика власти. Разумная тактика. Та самая «необходимая тяжесть», о которой говорили в дворцовых коридорах.

И тогда возник самый страшный вопрос, тихий и бездонный: а знала ли она его? Истинного его? Не отца, а Правителя. Маршала. Того, чья подпись могла обречь целые деревни на огонь и забвение.

Элара (нет, в этот миг это была только Эллиана, сжавшаяся в комок боли у чужой повозки) прошептала в ледяную ночь, глядя на безразличные звёзды:

– А знала ли я тебя, отец?.. Такова цена правителя? Твоя любовь… была ли она просто ещё одним мостом через бездну, которую ты сам создавал?

Слёз не было. Был только холодный, всепроникающий ужас от понимания, что человек, которого она любила всей душой, и чудовище, которого ненавидел весь этот лагерь, могли быть одним целым. И её собственная жизнь, её безопасность, её «золотая клетка» в Сильверспаре могли быть выстроены из костей и пепла тех, кого сейчас называли «семьями» ЛСВ.

Она вспомнила его последние слова у потайной двери: «Забудь, кто ты». Теперь они звучали не как инструкция по выживанию, а как пророчество. Чтобы выжить здесь, среди жертв его решений, ей и правда нужно было забыть. Помнить только цель. Только правду, какую бы чудовищную она ни несла.

Но как забыть тепло его руки на своей голове? Как забыть гордость в его голосе, когда он говорил: «Ты – будущее, Элли»?

Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль вернула её в настоящее. В запах лошадей, земли и страха. В роль Элары.

Она глубоко, с трудом вдохнула. Звёзды погасли в её глазах, затянутые пеленой новой, страшной решимости. Боль не ушла. Она ушла внутрь, превратившись в холодный, тяжёлый камень на дне души. Теперь у неё было две правды: правда дочери и правда лагеря. И ей предстояло либо найти третью, настоящую, либо разорваться между ними.

Она вытерла лицо тыльной стороной ладони, снова став Эларой – целительницей с опущенным взглядом. Но внутри что-то сломалось и перестроилось. Сочувствие к Дариэну перестало быть абстрактным. Оно стало личным долгом. Она должна была узнать, что её отец сделал на самом деле. Не для того, чтобы оправдать. Чтобы понять. И чтобы решить, может ли дочь когда-нибудь снова посмотреть в глаза тому, кто дал ей жизнь, ценою, возможно, отобранной у других.

Часть третья: Вода, смывающая маски

Через два дня они вышли к озеру. Небольшому, с чёрной, зеркальной водой, окружённому вековыми соснами. Лира объявила короткую передышку и «время для бани» – редкую роскошь.

Женщины шли к озеру отдельной группой. Даже самые суровые воительницы на мгновение сбрасывали маску – в их глазах появлялось обычное женское облегчение. Элара шла с ними, чувствуя себя чужой. Её тело, несмотря на недели лишений, не было измождённым, как у других. Мускулы под кожей были упругими от лет тренировок, осанка – прямой, движения – отточенными. Она старалась сутулиться, двигаться неуклюже, но это было неестественно. Задумавшись, Элара отстала от всех и не заметила, как заблудилась. Услышав вдалеке шум ручья, она свернула с тропы и пошла вдоль воды. Через сотню шагов ручей упал с небольшого каменного уступа, образовав скрытую за завесой папоротников купель. Идеальное уединение.

Оглядевшись, она сбросила грубую одежду. Холодный воздух ознобил кожу. Она вошла в воду, вздрогнув от ледяного касания, и погрузилась с головой.

Когда она вынырнула и откинула голову, с её лица потекла чёрная вода – смесь сажи, пепла и грязи. Она провела руками по лицу, смывая маску «Элары». Потом распустила короткие, всё ещё влажные пряди волос.

Лёжа на спине, глядя на клочок неба между ветвей, она впервые за долгое время позволила себе быть. Не Эллой. Не Лианой. Просто собой. Девушкой с неподъёмной тайной, с отцом-чудовищем в глазах всего мира, с сердцем, разорванным между долгом и состраданием. Вода обнимала её, смывая не только грязь, но и наносное напряжение. Черты её лица, очищенные, обрели свою истинную, резкую выразительность. Длинные ресницы, высокие скулы, бледная кожа плеч – всё это было частью Эллианы, которую она так тщательно прятала.

Девушки из озера, освежённые, возвращались в лагерь , даже не заметив пропажи новенькой. Но зато их привлекло внимание другое, мимо них, с хихиканьем и азартными шёпотами, проскользнула группа самых молодых девушек. Они крались в сторону мужской части озера. Илва, проходя мимо, лишь презрительно сжала губы, но другие заметили, как её взгляд на миг метнулся в ту же сторону, в нём мелькнул не азарт, а любопытство, быстро задавленное дисциплиной.

Часть четвёртая: Встреча взглядов

Дариэн шёл к озеру с намеренным, резким шагом. Он заметил шевеление в кустах и тот приглушённый, знакомый смешок. Опять, – мелькнуло у него с раздражением. Он ненавидел эти глупые ритуалы. Ненавидел, когда на него смотрели не как на командира, а как на объект вожделения.

Резко свернув, он углубился в лес, намереваясь найти хоть какой-то укромный уголок. Его привлёк звук падающей воды – не шум озера, а более тихий, уединённый.

Раздвинув ветви плакучей ивы, он замер.

Перед ним была небольшая, почти круглая купель, подпитываемая тонкой струёй водопада. И в центре неё, в столбе света, пробившегося сквозь чащу, лежала на воде девушка.

Она была полуобнажена. Вода скрывала большую часть, но он видел линию спины – изящную, сильную, бледную, как лунный камень. Видел контур плеча, изгиб шеи, мокрые пряди тёмных волос, раскинувшиеся вокруг головы, как нимб. Её лицо было обращено к небу. Глаза закрыты. Капли воды сверкали на длинных ресницах и высоких скулах.

Это была Элара.

Но не та Элара, которую он знал. Не запачканная, не испуганная, не опускающая глаза. Это лицо… Оно было прекрасным. Не мягкой, убаюкивающей красотой, а острой, тревожной, как мелодия, сыгранная на струнах из нервов. В нём читалась глубокая, безмолвная печаль и такая же глубокая внутренняя сила. В этом лице не было ничего от служанки. Оно принадлежало равной. Той, чья душа была отлита в той же сложной, трагической форме, что и его собственная.

И тогда случилось необъяснимое. Его сердце, годами бившееся ровно, мерно, как барабан перед атакой, вдруг замерло. Пропустило один удар. В груди образовалась тишина, заполненная лишь шумом воды и этим немым откровением.

В тот же миг её глаза открылись. Она почувствовала его присутствие. Резко повернулась, инстинктивно прикрывшись руками, и взгляд её широко раскрытых изумрудных глаз встретился с его.

Он увидел в них не страх, а шок. Такой же, как у него. Шок от того, что маска сорвана, что они увидели друг друга безо всякой брони, в самом уязвимом и правдивом виде. На секунду время остановилось. Они замерли, два острова в одном потоке откровения.

Первым очнулся он. Всё его существо содрогнулось, и привычная ледяная маска набежала на лицо, но теперь она была треснувшей, и сквозь трещины пробивался смущённый, разъярённый свет. Он резко, почти грубо, отвёл взгляд, повернувшись к ней спиной.

– Лагерь выступает через час, – прозвучал его голос. Он был жёстким, командным, но в нём не было привычной ему насмешливой холодности. Была натянутость. – Вы не на своём посту, целительница.

И, не оборачиваясь, он зашагал прочь, оставляя её одну в ледяной воде с бешено колотящимся сердцем и одним непреложным знанием: он увидел. Увидел ту часть её, которую не видел никто. И в этом взгляде не было ненависти. Было потрясение. И что-то между ними, в самой ткани реальности, переломилось и сдвинулось навсегда.

Элла вернулась в лагерь, стараясь вновь втянуться в кожу «Элары». Но каждая клетка её тела помнила тот взгляд. Каждый нерв был натянут, как струна. Пока она застёгивала свою грубую куртку, она поймала на себе тяжёлый, пристальный взгляд. Илва стояла у повозки, наблюдая за ней. В её глазах не было прежней снисходительности. Было холодное, аналитическое понимание. Она что-то заметила. Уловила перемену в энергии, исходящей от новенькой, или просто увидела, откуда та вернулась.

А вдалеке, у командной палатки, Элла увидела его. Дариэн отдавал приказы, его осанка была безупречна, голос – твёрд. Но его взгляд, обычно прикованный к карте или к лицу собеседника, на мгновение, непроизвольно, метнулся в сторону тропы, ведущей от ручья. И так же быстро вернулся назад.

Он увидел лицо, которого не должно было существовать, – думала Элла, беря свой ящик с медикаментами. Не Эллианы. Не Лианы. Какое-то третье, настоящее. И это его… встревожило. Теперь игра ведётся на поле, которого нет на картах. И правила только предстоит узнать.

Колонна тронулась. Дариэн впереди, в седле. Элла – в строю, с тяжестью на плече. Между ними тянулись десятки метров лагерной суеты. Но в воздухе, густом от пыли и усталости, теперь висело нечто новое – тяжёлое, электрическое, невысказанное притяжение, острый как бритва и опасный как пропасть.

Конец четвёртой главы.