Читать книгу Интерстиция - - Страница 2

Маркус Хольм не доверял тому, чего не мог потрогать руками.

Это было не упрямство и не ограниченность – просто способ взаимодействия с миром, выработанный за пятьдесят один год жизни, большую часть которой он провёл, разбирая механизмы на части и собирая их обратно. Когда что-то ломалось, Маркус чинил. Когда что-то было непонятно, он разбирал и смотрел, как устроено внутри. Философия, психология, абстрактные теории – всё это существовало где-то на периферии его сознания, но в центре всегда были чертежи, схемы, конкретные цифры.

Сейчас цифры сходили с ума.

Он стоял в техническом коридоре между отсеками четыре и пять, держа в руках лазерный дальномер. Красная точка упиралась в переборку на дальнем конце коридора. Дисплей показывал: 47.3 метра.

Маркус сделал отметку в планшете. Переключился на радар. Тот же коридор, та же переборка: 52.1 метра.

Он нахмурился. Проверил калибровку обоих приборов – в норме. Провёл измерение ещё раз. Лазер: 47.3. Радар: 52.1. Разница почти в пять метров.

– Это бред, – сказал он вслух.

Никто не ответил. Коридор был пуст, освещение работало в экономичном режиме – каждый третий светильник, – и тени ложились под странными углами. Маркус прошёл по коридору, считая шаги. Шестьдесят два шага. При его длине шага – около семидесяти пяти сантиметров – это давало примерно сорок шесть с половиной метров.

Три измерения. Три результата. Ни один не совпадал с другим.

Маркус достал рулетку – старомодную, механическую, доставшуюся ему от отца. Растянул её вдоль пола. Тридцать метров – максимальная длина. Отметил точку, перешёл дальше, растянул снова. Семнадцать метров и двадцать три сантиметра до переборки.

Итого: 47.23 метра.

Почти совпадало с лазером. Но радар по-прежнему показывал 52.1.

– «Сократ», – позвал Маркус, и его голос эхом прокатился по пустому коридору. – Ты фиксируешь аномалии в измерениях расстояний?

– Да, – ответил ИИ из ближайшего динамика. – За последние четырнадцать часов зафиксировано триста семьдесят две флуктуации метрических показателей в различных частях корабля. Отклонения варьируются от двух до одиннадцати процентов от базовых значений.

– Причина?

– Интерстиция не обладает фиксированной метрикой пространства. Расстояние между двумя точками зависит от метода измерения и, предположительно, от траектории между ними.

Маркус сложил рулетку, сунул её в карман комбинезона.

– То есть все три измерения правильные? И лазер, и радар, и шаги?

– Корректнее сказать: ни одно из них не является более «правильным», чем другие. В условиях неопределённой метрики понятие «истинного расстояния» теряет смысл.

– Замечательно, – буркнул Маркус. – Просто замечательно.

Он двинулся дальше по коридору, к двигательному отсеку. Под ногами привычно гудел пол – вибрация систем жизнеобеспечения, работающих в фоновом режиме. Хотя бы это было нормальным. Хотя бы это подчинялось законам, которые он понимал.

Дверь двигательного отсека открылась с тихим шипением. Маркус вошёл – и остановился.

«Игла времени» висела в центре помещения, окружённая кольцами стабилизаторов. Веретено из чего-то тёмного и гладкого, примерно два с половиной метра в длину, без видимых швов, без индикаторов, без каких-либо признаков технологии в привычном понимании. Она не вращалась, не светилась, не издавала звуков – просто была. Присутствовала.

Маркус подошёл ближе. Он уже видел «Иглу» – мельком, когда обходил корабль сразу после пробуждения, – но тогда не останавливался рассмотреть. Теперь он разглядывал её с тем пристальным вниманием, которое обычно уделял сложным механизмам.

Поверхность была матовой, поглощающей свет. Не чёрной – скорее, отсутствующей. Глаз скользил по ней, не находя точки фокуса. Форма казалась простой – веретено, симметричное, обтекаемое – но чем дольше Маркус смотрел, тем больше ему казалось, что форма меняется. Не явно, не на уровне, который можно было бы зафиксировать прибором. Скорее, как оптическая иллюзия, которая выглядит по-разному в зависимости от того, как на неё смотришь.

Он достал сканер – универсальный анализатор, способный определить состав практически любого материала. Навёл на «Иглу». Экран мигнул, выдал серию символов, потом – сообщение об ошибке.

«МАТЕРИАЛ НЕ ИДЕНТИФИЦИРОВАН. АТОМНАЯ СТРУКТУРА НЕ ОПРЕДЕЛЕНА.»

Маркус попробовал другой режим сканирования. Тот же результат. Третий режим – ничего. Сканер просто не мог понять, из чего состоит «Игла». Не «неизвестный элемент» – это было бы объяснимо. Прибор утверждал, что атомной структуры нет.

– «Сократ», что ты можешь сказать о составе «Иглы»?

– Согласно имеющимся данным, «Игла времени» не состоит из атомов в обычном понимании. Наиболее точное описание: информационная структура, принявшая форму материи. Она существует, имеет массу, занимает объём, но её «вещество» – не вещество в физическом смысле.

– Информационная структура, – повторил Маркус. Слова имели смысл по отдельности, но вместе складывались во что-то, чего он не мог осмыслить.

– Представьте программу, которая каким-то образом стала твёрдой. Или математическую формулу, которую можно потрогать. «Игла» – нечто подобное, хотя аналогия неточна.

Маркус протянул руку к поверхности «Иглы». Не коснулся – остановился в нескольких сантиметрах. Воздух рядом с ней казался другим: плотнее, тяжелее. Или это было его воображение.

– Опасно?

– Неизвестно. Предыдущие записи указывают, что прямой контакт не причиняет немедленного вреда. Однако рекомендую соблюдать осторожность.

«Предыдущие записи». Маркус отметил формулировку. Кто-то уже трогал «Иглу». Возможно, он сам – в прошлом, которого не помнил.

Он опустил руку.

– Ладно. Что с её функциональностью? Она работает?

– «Игла» находится в режиме ожидания. Все показатели в пределах нормы, насколько можно судить. Однако её основная функция – проход через сингулярность – уже выполнена. Текущее состояние можно сравнить с двигателем после достижения пункта назначения: включён, но не задействован.

Маркус обошёл «Иглу» по кругу. Стабилизаторы вокруг неё выглядели обычно – металл, провода, индикаторы. Человеческая технология, понятная и предсказуемая. Но в центре всего этого – объект, который отказывался подчиняться законам физики.

Он провёл рукой по одному из стабилизаторов. Холодный металл, знакомое ощущение.

– Эти системы я могу понять, – сказал он, скорее себе, чем «Сократу». – Они построены по принципам, которые работают. Но эта штука…

– «Игла» была создана не людьми, – напомнил ИИ. – Согласно восстановленным данным, её обнаружили в поясе Койпера в 2183 году. Происхождение неизвестно.

– Или было неизвестно.

– Уточните.

Маркус помолчал, глядя на тёмное веретено.

– Мы прилетели сюда, в эту… Интерстицию. «Сократ» говорит, что здесь есть что-то ещё – какой-то разумный паттерн. Может, это они создали «Иглу»? Оставили её для нас, чтобы мы смогли прийти?

– Гипотеза не противоречит имеющимся данным. Но подтвердить её невозможно без дополнительной информации.

– Которой у нас нет.

– Пока нет.

Маркус вздохнул. Он привык к проблемам, которые можно решить: сломанный механизм, неисправная цепь, течь в трубопроводе. Всё это имело причины, следствия, решения. Но «Игла» – и всё, что её окружало, – были чем-то другим. Загадкой, у которой, возможно, не было ответа. По крайней мере, не такого, который он мог бы понять.

Он развернулся и вышел из двигательного отсека.

Медотсек располагался в противоположном конце корабля. Маркус шёл туда, отмечая по пути мелкие детали: царапину на переборке, которую не помнил; пятно на потолке, похожее на след от какой-то жидкости; вмятину на двери одной из кают. Следы жизни, следы времени. Сколько месяцев – или лет – они провели на этом корабле до того, как потеряли память? Что происходило в эти месяцы?

Лена была в медотсеке, как он и ожидал. Она стояла у диагностического стола, изучая данные на голографическом дисплее. При его появлении обернулась – без удивления, без особого интереса. Просто констатировала факт его присутствия.

– Хольм.

– Скарсгард. – Он подошёл ближе, заглянул в дисплей. Графики, цифры, аббревиатуры, большинство которых ему ничего не говорили. – Что-нибудь нашла?

– Много чего. – Она провела пальцем по экрану, увеличивая один из графиков. – Смотри. Это уровни кортизола и адреналина в крови каждого из нас. Видишь паттерн?

Маркус не видел. Линии прыгали вверх-вниз, как на любом другом графике.

– Объясни.

– Эти показатели характерны для выхода из криогенного сна. Специфическая гормональная картина – тело восстанавливается после длительного периода пониженного метаболизма. Атрофия мышц минимальная, но заметная. Небольшое обезвоживание, дефицит некоторых витаминов. Классика криостаза.

– И что в этом странного?

Лена посмотрела на него – тем холодным, оценивающим взглядом, который, как он начинал понимать, был для неё нормой.

– Записей о криостазе нет. Ни одной. Я проверила бортовой журнал, медицинские логи, данные криокамер. Ничего. Как будто мы никогда не засыпали.

Маркус нахмурился.

– Но физиология говорит, что засыпали.

– Именно. Тела помнят то, чего не помним мы. И не помнят бортовые системы.

Она свернула график, вызвала другой – на этот раз что-то похожее на сканирование мозга.

– Вот ещё кое-что. Это твоя нейровизуализация.

Маркус увидел знакомые очертания человеческого мозга, подсвеченного разными цветами. Некоторые области светились ярче, другие – тусклее.

– Гиппокамп, – сказала Лена, указывая на одну из структур. – Отвечает за формирование и хранение долговременных воспоминаний. Видишь эти затемнения?

Маркус видел – тёмные пятна среди общего свечения, как дыры в ткани.

– Это повреждения?

– Не совсем. Скорее… лакуны. Области, где информация была, а теперь её нет. Не стёрта – именно изъята. Как если бы кто-то очень аккуратно вырезал определённые участки памяти, оставив структуру мозга нетронутой.

– «Игла», – сказал Маркус. – «Сократ» говорил, что она использует воспоминания как топливо.

– Возможно. Но это объясняет только эпизодическую память – события, переживания. А у нас сохранились навыки, знания, личность. Процедурная память цела. Семантическая – частично. Пострадала именно автобиографическая часть. – Лена помолчала. – Это не случайная потеря. Это избирательное изъятие.

Маркус смотрел на изображение своего мозга с дырами вместо воспоминаний. Где-то там были годы его жизни: детство, юность, карьера, отношения, победы, поражения. Всё то, что делало его им. И всё это исчезло – аккуратно, хирургически.

– У остальных то же самое?

– Да. С незначительными вариациями. У Танаки потеря меньше – возможно, из-за возраста, меньше накопленного материала. У Волкова… – Она замолчала.

– Что у Волкова?

Лена вызвала другой скан – тот же мозг, но паттерн свечения был совершенно иным.

– Это его гиппокамп. Видишь разницу?

Маркус видел. Вместо относительно однородного свечения с тёмными пятнами – мозаика из ярких и тусклых участков, хаотичная, без видимой структуры.

– Что это значит?

– Я не уверена. Такого паттерна нет в медицинской литературе. Это не амнезия в обычном понимании. Скорее… – Она подбирала слова. – Как если бы его память была перезаписана много раз. Слой за слоем. Новая информация поверх старой, поверх ещё более старой. Палимпсест.

– То есть он помнит больше, чем мы?

– Или меньше. Или иначе. Невозможно сказать без детального обследования, на которое он вряд ли согласится.

Маркус вспомнил взгляд Дмитрия – тот странный, узнающий взгляд, которым он смотрел на капитана. Как на человека, которого видел много раз.

– Почему он должен отказаться?

Лена выключила дисплей. Голографические образы растворились в воздухе.

– Потому что он что-то скрывает. Я врач – я вижу, когда люди лгут. Волков не лжёт напрямую, но недоговаривает. Много недоговаривает.

– Может, он просто… замкнутый?

– Может. А может – он единственный из нас, кто знает, что происходит. И молчит по какой-то причине.

Маркус подумал об этом. О человеке с перезаписанной памятью. О взгляде, который знал слишком много. О молчании, которое скрывало слишком многое.

– Ты сказала капитану?

– Пока нет. Хотела сначала убедиться. – Лена посмотрела на него. – Теперь убедилась.

– И что думаешь делать?

– Наблюдать. Ждать. Собирать данные. – Она пожала плечами – движение, лишённое эмоций, просто констатация. – Это всё, что мы можем сейчас.

Маркус нашёл Амару в биологической лаборатории.

Она сидела за рабочим столом, уставившись на экран, где медленно вращалась трёхмерная модель какой-то молекулы. При его появлении вздрогнула, обернулась – и Маркус увидел на её лице выражение, которое мог описать только одним словом: растерянность.

– Хольм, – сказала она. – Который час?

Странный вопрос. Маркус посмотрел на часы, встроенные в рукав комбинезона.

– Четырнадцать двадцать семь по корабельному.

Амара смотрела на него несколько секунд, не моргая. Потом перевела взгляд на собственные часы. Потом – на дисплей рабочей станции.

– Нет, – сказала она медленно. – Это невозможно.

– Что невозможно?

– Когда я села за этот стол, было одиннадцать. Одиннадцать ноль три. Я помню точно – смотрела на часы, начинала работу. И сейчас… – Она снова посмотрела на дисплей. – Сейчас должно быть около часа. Максимум – половина второго. Я работала два, может быть, три часа.

– Три часа и двадцать минут, – сказал Маркус. – По твоим расчётам.

– Да.

– Но прошло больше трёх.

– Прошло семь. – Голос Амары дрогнул. – Семь часов, Хольм. Я потеряла четыре часа. Просто… пропустила.

Маркус подошёл ближе. На экране всё ещё крутилась молекула – что-то сложное, многоуровневое, с сотнями связей.

– Ты теряла сознание? Засыпала?

– Нет! – Она встала, отодвинув стул с резким скрипом. – Я работала. Анализировала данные. Делала заметки. Вот, смотри. – Она указала на планшет, лежащий рядом. – Записи. С временны́ми метками.

Маркус взял планшет, пролистал записи. Первая – 11:07. Вторая – 11:23. Третья – 11:58. Четвёртая…

– Четырнадцать ноль девять, – прочитал он вслух.

Между третьей и четвёртой записью – провал в два с лишним часа. Никаких промежуточных отметок, никаких заметок. Просто скачок.

– Я не замечала, – прошептала Амара. – Я работала, думала, записывала – и вдруг поняла, что за окном… – Она осеклась. – То есть, за окном ничего, понятно. Но освещение. Оно изменилось. Стало ярче. Дневной цикл сместился.

– «Сократ», – позвал Маркус. – Ты фиксировал какие-либо аномалии в лаборатории биологии за последние семь часов?

– Фиксировал, – ответил ИИ. – Три эпизода нелинейного течения локального времени. Длительность: 47 минут, 1 час 12 минут, 58 минут. Совокупная разница между субъективным временем доктора Нкечи и корабельным временем – приблизительно три часа.

– Три, – повторил Маркус. – А она говорит о четырёх.

– Четвёртый эпизод, вероятно, остался незафиксированным. Сенсоры в этом помещении имеют области с пониженным покрытием.

Амара опустилась обратно на стул. Её руки слегка дрожали.

– Время здесь ненадёжно, – сказала она, будто пытаясь убедить саму себя. – «Сократ» говорил – нет фиксированной метрики. Это касается и пространства, и времени.

– Пространство я уже проверил. – Маркус рассказал ей о флуктуациях расстояний, о трёх разных измерениях одного коридора. Амара слушала, кивая – не удивлённо, скорее, с мрачным удовлетворением человека, чьи худшие подозрения подтвердились.

– Интерстиция, – сказала она, когда он закончил. – Пространство между циклами. Здесь нет законов – или законы другие. Мы существуем в… в промежутке. Как во сне, где время и расстояние – условности.

– Только это не сон.

– Нет. Не сон.

Маркус посмотрел на экран с молекулой.

– Что ты анализировала? До того, как потеряла время?

– Пыталась понять биохимию нашей амнезии. – Амара потёрла виски. – Лена дала мне образцы крови, спинномозговой жидкости. Я искала следы – химические маркеры, которые могли бы указать на механизм потери памяти. Нашла кое-что странное.

Она вызвала на экран новое изображение – график с несколькими пиками.

– Это спектральный анализ. Видишь этот пик?

Маркус видел – резкий всплеск на фоне относительно ровной линии.

– Что это?

– Не знаю. Вещество, которого не должно быть в человеческом организме. Не токсин, не метаболит, не лекарство. Что-то… другое. – Она увеличила пик. – Структура напоминает нейромедиатор, но с модификациями, которых я никогда не видела. Как если бы кто-то взял серотонин и переписал его на молекулярном уровне.

– «Игла»?

– Возможно. Или что-то связанное с ней. Или… – Амара замолчала.

– Или?

– Или мы сами. Может, мы сделали это с собой. Добровольно. До того, как забыли.

Маркус вспомнил слова Лены: «Это не случайная потеря. Это избирательное изъятие». Вспомнил мозг Дмитрия – палимпсест, слой за слоем перезаписанной информации.

– Зачем кому-то добровольно стирать собственную память?

– Не знаю. – Амара покачала головой. – Пока не знаю. Но я намерена выяснить.

Следующие несколько часов Маркус провёл, методично проверяя каждую систему корабля.

Это было то, что он умел. То, что давало ощущение контроля в мире, где контроль, похоже, был иллюзией. Он переходил из отсека в отсек, запускал диагностику, сверялся с показаниями, делал пометки в планшете. Реактор: норма. Система жизнеобеспечения: норма. Регенерация воздуха: норма. Водоочистка: норма. Освещение, гравитация, связь – всё работало, всё функционировало, как будто они находились на орбите Земли, а не в провале между мирами.

Корабль был в идеальном состоянии. Слишком идеальном, может быть. За месяцы – или годы – полёта должен был накопиться износ: мелкие поломки, замены деталей, следы ремонта. Но «Горизонт» выглядел так, будто только что сошёл со стапелей. Всё новое, всё блестящее, всё безупречное.

Кроме людей. Люди были изношены.

Маркус остановился у одного из иллюминаторов в жилом модуле. Небольшое окно – сорок сантиметров в диаметре, закалённое стекло. За ним была чернота. Та же чернота, что везде: не темнота, а отсутствие.

Он стоял, глядя в это отсутствие, и пытался понять, что чувствует. Страх? Возможно – но отдалённый, приглушённый. Любопытство? Да, пожалуй. Желание разобраться, понять, найти решение – потому что у каждой проблемы должно быть решение.

Должно быть?

Голос в голове – его собственный – звучал неуверенно. Впервые в жизни Маркус столкнулся с чем-то, что, возможно, не имело решения. По крайней мере, не такого, которое он мог бы найти.

Шаги за спиной. Он обернулся.

Дмитрий Волков стоял в дверном проёме. Худощавая фигура в тёмном комбинезоне, выцветшие глаза, лицо, лишённое выражения.

– Хольм, – сказал он. Не приветствие – констатация.

– Волков.

Молчание. Дмитрий подошёл ближе – не к Маркусу, а к иллюминатору рядом. Встал, глядя в ту же черноту.

Маркус наблюдал за ним краем глаза. Остальные – он, Амара, Рю, даже капитан – избегали смотреть в иллюминаторы. Что-то в этой пустоте было неправильным, отталкивающим на инстинктивном уровне. Глаза не хотели фокусироваться на ничто; разум сопротивлялся восприятию того, чего не должно существовать.

Но Дмитрий смотрел. Спокойно, без видимого напряжения. Его лицо не изменилось – то же отсутствующее выражение, что и всегда. Как будто вид абсолютной пустоты за бортом был для него привычным. Как будто он смотрел на это много раз.

– Ты не боишься, – сказал Маркус. Не вопрос – утверждение.

Дмитрий чуть повернул голову.

– Чего?

– Этого. – Маркус кивнул на иллюминатор. – Пустоты. Все остальные… мы нервничаем. Стараемся не смотреть. А ты – нет.

Пауза. Долгая, тяжёлая.

– Не вижу смысла в страхе, – сказал Дмитрий наконец. – Страх – реакция на угрозу. Пустота – не угроза. Она просто есть.

– Пустота, в которой, по словам «Сократа», что-то живёт. Что-то, что наблюдает за нами.

– Да.

– И это тебя не беспокоит?

Дмитрий помолчал. Потом:

– Когда ты работаешь с механизмом, ты боишься его?

– Зависит от механизма.

– Ты понимаешь его. Знаешь, как он устроен, что может сделать. Понимание исключает иррациональный страх.

– Ты хочешь сказать, что понимаешь это? – Маркус указал на черноту за стеклом.

Дмитрий не ответил сразу. Его глаза – бледные, почти бесцветные – смотрели в пустоту с выражением, которое Маркус не мог прочитать.

– Я говорю, что страх – непродуктивная реакция. Если мы хотим выжить, нужно понимать, а не бояться.

– Легко сказать.

– Да. – Голос Дмитрия был плоским, лишённым эмоций. – Легко сказать.

Он отвернулся от иллюминатора и двинулся к двери. У порога остановился.

– Хольм.

– Что?

– Ты инженер. Ты ищешь решения. Это хорошо. – Пауза. – Но некоторые проблемы не имеют инженерных решений. Некоторые проблемы требуют другого.

– Чего?

Дмитрий не ответил. Вышел, и дверь закрылась за ним с тихим шипением.

Маркус остался один у иллюминатора.

Он смотрел на черноту – заставил себя смотреть, как смотрел Дмитрий. Пытался увидеть то, что видел он: не угрозу, не страх, просто то, что есть.

Не получалось. Глаза скользили по поверхности небытия, не находя точки опоры. Разум сопротивлялся, отказывался принимать.

Но кое-что Маркус всё-таки увидел.

Дмитрий Волков смотрел на эту пустоту, как человек, который смотрел на неё раньше. Много раз. Так много, что перестал бояться.

Откуда у него эта привычка? Когда он успел её приобрести?

И почему – при всей его невозмутимости – в глубине выцветших глаз Маркус заметил что-то похожее на усталость? Не физическую, не от недосыпа. Другую – глубинную, застарелую, как шрам, который болит в непогоду.

Усталость человека, который слишком много видел.

Слишком много помнил.

Вечер – по корабельным часам – застал Маркуса в двигательном отсеке.

Он вернулся к «Игле». Не знал зачем – может быть, искал ответы. Может быть – просто не мог оставаться на месте. Работа успокаивала его, а «Игла» была самой большой загадкой на корабле. Самой большой проблемой, требующей решения.

Он расставил вокруг неё сенсоры – переносные детекторы, способные фиксировать электромагнитные поля, гравитационные аномалии, тепловое излучение. Подключил их к планшету, запустил запись. Если «Игла» делала что-то – хоть что-нибудь, – он хотел это увидеть.

Первый час – ничего. Показания ровные, без всплесков.

Второй час – мелкие флуктуации. Гравитация рядом с «Иглой» колебалась на тысячные доли процента. Незначительно, почти в пределах погрешности – но всё же.

Третий час – температура поверхности «Иглы» повысилась на 0.3 градуса. Потом вернулась к норме. Потом снова повысилась – уже на 0.7.

Маркус смотрел на графики. Пульсация. Ритмичная, как дыхание. Как сердцебиение.

– Она живая? – спросил он вслух.

– Вопрос некорректен, – ответил «Сократ». – «Жизнь» в биологическом понимании требует метаболизма, размножения, эволюции. «Игла» не демонстрирует этих признаков. Однако она проявляет активность, которую можно интерпретировать как реакцию на окружающую среду.

– Реакцию на что?

– На вас. Температурные колебания начались, когда вы вошли в отсек. Они прекращаются, когда вы отходите дальше трёх метров, и возобновляются, когда вы приближаетесь.

Маркус посмотрел на тёмное веретено. Оно висело неподвижно, как и прежде, – но теперь он знал, что оно замечает его. Реагирует на его присутствие.

Он сделал шаг назад. Проверил показания – температура начала снижаться.

Шаг вперёд. Температура пошла вверх.

– Она знает, что я здесь.

– Предположительно – да.

– Это… должно пугать?

– Неизвестно. «Игла» не проявляла враждебности на протяжении всей миссии. Однако её истинные возможности и намерения остаются неопределёнными.

Маркус стоял на границе – три метра от «Иглы», граница, за которой она его «видела». Он мог отступить, уйти, вернуться к понятным механизмам и системам. Или мог подойти ближе и посмотреть, что произойдёт.

Он выбрал второе.

Шаг. Ещё шаг. Температура «Иглы» росла – 0.8 градуса, 0.9, целый градус выше нормы. Гравитационные показания начали колебаться сильнее. Электромагнитный фон вокруг «Иглы» пошёл волнами.

На расстоянии метра Маркус остановился.

Воздух здесь был другим. Плотнее, тяжелее – то же ощущение, что и раньше, только сильнее. Кожа покрылась мурашками, волоски на руках встали дыбом. Не от холода – от чего-то другого. От присутствия, которое он чувствовал, но не мог увидеть.

«Игла» перед ним казалась больше – или это был оптический обман? Её поверхность – всё та же матовая чернота – как будто смотрела на него. Не глазами – у неё не было глаз. Но ощущение взгляда было безошибочным.

Маркус протянул руку.

Пальцы остановились в сантиметре от поверхности. Он чувствовал тепло – не жар, просто тепло. И что-то ещё: вибрацию, низкочастотную, на границе восприятия. Как гул двигателя, только глубже, древнее.

Коснуться?

Он хотел. Что-то – любопытство, одержимость, желание понять – толкало его вперёд.

Но что-то другое – инстинкт, осторожность, память, которой у него не было, – останавливало.

– Не сейчас, – сказал он вслух. Скорее себе, чем «Игле». – Не сейчас.

Он отступил назад. Раз, два, три шага. Пересёк невидимую границу, за которой «Игла» переставала его замечать.

Температурные показания начали снижаться. Гравитация выровнялась. Электромагнитный фон успокоился.

Маркус смотрел на тёмное веретено.

Оно снова было неподвижным. Просто объект, просто вещь. Но он знал – теперь знал точно, – что это не так. «Игла» была чем-то большим. Чем-то, что реагировало, чувствовало, ждало.

Ждало чего?

– «Сократ», – сказал он, не отводя взгляда от «Иглы». – Есть ли в восстановленных записях информация о том, как экипаж взаимодействовал с «Иглой» до потери памяти?

– Частично. Большая часть данных повреждена. Однако сохранились фрагменты, указывающие на регулярные «сеансы настройки» – периоды, когда член экипажа находился в непосредственной близости от «Иглы» в течение нескольких часов.

– Для чего?

– Неизвестно. Записи не содержат объяснений. Только факты: дата, время, имя участника, продолжительность.

– Кто проводил эти сеансы чаще всего?

Пауза. Потом:

– Капитан Юнь Сяомин. И доктор Дмитрий Волков.

Маркус кивнул. Он не знал, что это значит, но отметил про себя: Юнь и Дмитрий. Капитан и физик. Двое, кто, похоже, знали об «Игле» больше других.

Двое, у кого были свои секреты.

Ночной цикл накрыл корабль приглушённым освещением и тишиной.

Маркус лежал в своей каюте – маленькой, функциональной, обезличенной. Койка, стол, шкаф. Ничего личного, никаких следов того, кем он был до потери памяти. Только стандартный набор вещей, выданный каждому члену экипажа.

Сон не шёл.

Он смотрел в потолок и думал о том, что узнал за день. Флуктуации пространства. Нестабильность времени. «Игла», которая реагировала на присутствие. Дмитрий, который смотрел в пустоту без страха.

Пазл, у которого не хватало большей части деталей.

Маркус привык решать проблемы. Находить поломки и устранять их. Разбираться в механизмах и заставлять их работать. Но здесь – в этом месте, которое не было местом, – его навыки казались бесполезными. Что толку от инженерного мышления, когда сами законы физики отказывались работать?

И всё же – он не мог просто сдаться. Не мог принять неопределённость как данность. Это было не в его характере.

Он встал, подошёл к маленькому иллюминатору каюты. За ним – та же чернота. То же отсутствие всего.

Но теперь – он мог бы поклясться – в этой черноте было что-то ещё. Не свет, не форма. Просто… присутствие. Ощущение, что там, в пустоте, кто-то смотрит в ответ.

«Вы здесь. Мы здесь. Ничто другое не здесь.»

Слова из сообщения, которое пришло несколько часов назад. Маркус вспомнил их с неприятной ясностью.

«Вы готовы платить.»

Что это значило? Платить чем? За что?

Он не знал. Но чувствовал – ответ был где-то рядом. В данных, которые ещё предстояло восстановить. В памяти, которую они потеряли. В секретах, которые некоторые из них – Дмитрий, Юнь – всё ещё хранили.

Маркус вернулся к койке. Лёг, закрыл глаза.

Перед внутренним взором плыли образы: «Игла», пульсирующая теплом. Дмитрий у иллюминатора, бесстрашно глядящий в пустоту. Графики с провалами – потерянное время Амары. Сканы мозга с дырами вместо воспоминаний.

Пазл. Пазл с недостающими деталями.

Но он найдёт их. Рано или поздно – найдёт.

Потому что это единственное, что он умел делать: находить решения.

Даже когда решений, казалось, не существовало.

Сон всё-таки пришёл – урывками, тревожный.

Ему снилось что-то: коридоры корабля, которые тянулись бесконечно; двери, которые открывались в пустоту; голоса, говорящие на языке, который он почти понимал.

И «Игла». Она была в центре всего – тёмное веретено, пульсирующее, живое. Она звала его. Хотела чего-то. Ждала.

Маркус проснулся, когда освещение начало усиливаться – утренний цикл. Тело ныло от неудобной позы, глаза жгло от недосыпа.

Но разум был ясен.

Он знал, что будет делать дальше. Продолжать. Искать. Разбираться.

Потому что сдаваться – не вариант.

Никогда не был.