Читать книгу НЕСГИБАЕМАЯ ТРАВА. Заветы бабки Пелагеи. Практическая методика внутренней защиты - - Страница 5

На этот раз я не плакала. Я горела. Тихим, ядовитым пламенем стыда и бессильной ярости, которое разъедало меня изнутри, оставляя после себя только серый, колючий пепел. Это было новое, цифровое поле боя, где удары наносились не кулаками и не словами в лицо, а анонимными аккаунтами, ядовитыми комментариями и лайками под ними. Меня травили. Не за что-то конкретное – просто так. Потому что мое фото показалось кому-то слишком счастливым, а мнение – слишком уверенным. Потому что в интернете можно.

Я сидела, уставившись в экран телефона, который был сейчас окном в ад. Прокручивала бесконечную ленту унижений. Каждый новый комментарий был как удар тонкой иглой – не смертельно, но бесконечно больно и унизительно. Я пыталась отвечать вначале – рационально, иронично, зло. Становилось только хуже. Потом пыталась игнорировать – но не могла. Рука сама тянулась обновлять страницу, ища новые уколы, как наркоман ищет дозу. Я была прикована к этому экрану, к этому шуму. Мой собственный мир сузился до размера дисплея, наполненного чужим презрением.

Бабка Пелагея наблюдала за мной несколько дней. Молча, как всегда. А потом, в одно утро, когда я снова сидела, сгорбившись над столом, она твёрдо сказала:

– Хватит. Идём.

– Куда? – пробурчала я, даже не отрывая взгляда.

– В лес. Воздуху глотнёшь. А то здесь, в четырёх стенах, уже душно от твоего кипения.

Она не спрашивала, не ждала согласия. Надела платок, взяла корзинку – будто за грибами. Пришлось идти.

Мы шли молча, по старой тропе, ведущей от околицы в чащу. Воздух был свежим, пахло хвоей, прелой листвой и сыростью. Солнце пробивалось сквозь кроны редкими, золотыми лучами. Но я ничего этого не замечала. В голове гудели, как осы, те самые слова: «дура», «выскочка», «посмотрите на неё».

Мы вышли на маленькую поляну, окружённую высокими, молчаливыми соснами. Бабка села на поваленное ветром дерево, покрытое зелёным мхом, и указала мне место рядом.

– Сиди. Слушай.

– Что слушать-то? – раздражённо выдохнула я.

– Всё. И говори мне, что слышишь.

Я закатила глаза, но подчинилась. Сперва было тихо. Потом, постепенно, слух начал улавливать.

– Ну… ветер в ветвях, – нехотя сказала я.

– Какой?

– Ну… шуршит. Шелестит.

– А ещё?

Я прислушалась.

– Птица где-то стучит. Дятел, наверное. Тук, тук, тук стучит.

– И?

– Ручей. Вон там, за деревьями, журчит.

– Продолжай.

Я замолчала, напрягая слух. Звуков становилось всё больше, они наслаивались друг на друга, создавая сложную, живую симфонию.

– Муха прожужжала… Мышь в листве шуршит… Сосна скрипит, стволом… Ещё какая-то птица, не знаю, чирикает… Далеко трактор гудит… Свои же шаги по хвое хрустят, когда ногу переставлю…

Я говорила минуту, другую, перечисляя всё новые и новые звуки. И постепенно странная вещь: шум в моей голове, тот навязчивый гул обид, начал отступать, уступая место этому настоящему, физическому миру.

– Хорошо, – прервала меня бабка. – А сейчас скажи. Где тут, в этом всём, твой голос?

Я опешила.

– Мой? Я же… я говорю вам.

– Это не твой голос. Это – пересказ. Фоновый шум. Твой собственный голос, твоё собственное слово – где оно? Затерялось в этом общем гуле? Как та певчая птица – её не слышно за стуком дятла и рёвом трактора.

Я молчала, не понимая, к чему она ведёт.

– Ты там, в своей железной книге (она так называла мобильный интернет), сделала ту же ошибку. Подслушала общий гул. Чей-то стук, чьё-то журчание, чьё-то урчание. И решила, что это всё – про тебя. Что этот шум – это разговор. А это не разговор. Это – шум. Лесной гул. И в нём можно потеряться, если слушать его, раскрыв рот, и ждать, когда же в нём прозвучит твоё имя. А можно сделать иначе.

Она встала, подошла к высокой берёзе на краю поляны, провела рукой по её белой коре с чёрными черточками.

– Видишь бересту? Не железо. Не сталь. Но попробуй её порвать свежую – трудно. Она прочная. И гибкая. Но главное – она не резонирует. Постучи по железной печке – гул стоит на всю избу. Постучи по берёзе – глухой, короткий звук. И всё. Чужой крик, чужое слово об неё ударяется и не находит отклика. Не звучит внутри неё эхом. Потому что она не пустая, а плотная, слоистая. У неё своя структура.

Бабка вернулась, села.

– Тебе такую броню надо сделать. Не железную, чтоб все удары с грохотом отскакивали – это утомительно. А берестяную. Чтоб чужая злоба, долетев до тебя, просто гасла. Не получала ответного звука. Не находила пустоты, в которой может закружиться и завыть.

– И как её сделать, эту бересту? – спросила я, уже без сарказма. Метафора ложилась на душу удивительно точно.

– Научиться отстранению. Это не игнор. Игнор – это когда ты делаешь вид, что не слышишь, а сам прислушиваешься изо всех сил. Отстранение – когда ты слышишь, но понимаешь: это – не про тебя. Это – шум. Вот смотри. – Она собрала в ладонь немного сосновых иголок. – Вот твои мысли, твои чувства. А теперь сделай так, будто ты не внутри них, а смотришь на них со стороны. Как на эти иголки в моей руке. Ты не говоришь: «Я – это иголки». Ты говоришь: «Я наблюдаю иголки в руке бабки». Так и с обидой. Не «я обижен». А «во мне сейчас наблюдается чувство обиды». Поставь между собой и чувством – дистанцию. Всего одно слово: «Я замечаю, что мне больно». И всё. Ты уже не боль. Ты – тот, кто на боль смотрит. И от этого боль теряет над тобой власть. Она становится явлением природы. Как дождь. Ты не становишься мокрым от того, что видишь дождь за окном.