Читать книгу И палач плачет. Ад - - Страница 2

Тяжелые клубы дыма от пролитого коньяка висели в воздухе, смешиваясь с запахом воска и старого дерева. Анна лежала на ковре перед камином, ее растрепанные волосы разметались по темно-бордовой шерсти, как золотой нимб безумия. Хриплый бред вырывался из ее губ, слова таяли в треске поленьев.

Отто сидел в нескольких шагах, спиной опершись о резную ножку кресла. Его поза была неестественной, сломанной – будто кости вдруг забыли многовековую выучку аристократической осанки. Пустой бокал валялся рядом, а по дубовому полу растекалось темное пятно сорокалетнего «Хенесси». Дорогой коньяк не смог затопить пропасть в его душе – лишь придал отчаянию вкус выдержанного дуба и горького миндаля.

Сначала он просто смотрел на нее. Потом сдавленный стон вырвался из его горла – звук, которого не должно было существовать в стенах этого дома.

– Посмотри на меня… – его голос сорвался на шепот, ставший страшнее любого крика. – Хотя бы раз взгляни, что ты со мной сделала.

Он пополз по ковру, не в силах подняться, униженный силой собственного падения. Его пальцы впились в роскошную шерсть, будто пытаясь ухватиться за исчезающую почву под ногами.

– Ты… вырвала его, понимаешь? – слова рвались наружу, теряя последние следы выдержки. – Своими руками… этими проклятыми нежными руками… вырвала мое сердце! И сунула обратно! Оно бьется у меня в груди, все в крови, и я не знаю… не знаю, что с ним делать!

Он схватился за голову, его тело сотрясала мелкая дрожь. Вся многовековая выучка предков, все искусство самоконтроля рассыпались в прах перед этой хрупкой девушкой, лежащей в бреду у его ног.

– Ненавижу! – выкрикнул он, и слезы потекли по его лицу, оставляя следы на безупречном мундире. – Ненавижу каждый твой вздох! Каждую слезу, которую хочу высушить! Себя ненавижу, когда смотрю на тебя!

Он рухнул вперед, упершись ладонями в ковер по обе стороны от ее головы. Не касаясь, но заключая в клетку из собственного отчаяния.

– Но люблю… – это был уже не шепот, а предсмертный хрип. – Черт тебя побери, люблю так, что готов спалить весь этот проклятый мир. Или… просто спалить тебя, чтобы это прекратилось.

Его дыхание, пахнущее дорогим коньяком и болью, обжигало ее кожу. Он смотрел на ее бледное лицо, на полуоткрытые губы, шепчущие бессвязные слова, и видел в них свое отражение – обезумевшего человека, потерявшего все ориентиры.

– Проклятая, – выдохнул он беззлобно, с одной лишь бесконечной усталостью. – Забрала все. Веру. Честь. Разум. Оставила только это безумие. И себя. Лишь себя.

Он отполз назад и, прижавшись лбом к прохладной деревянной панели стены, затих. Истерика отступила, оставив после себя гнетущую пустоту, густую, как пролитый коньяк.

Признание в любви – самое страшное, какоее только может быть, – прозвучало в пустоту. Потому что иначе ему пришлось бы либо убить ее, чтобы скрыть эту слабость, либо убить себя от стыда.

Даже в этот момент он мог еще остановиться, мог отыграть назад. Он еще не убил в ней любовь окончательно.

Это был жест отчаяния, поступок вырвавшейся боли раненного зверя, но дальше… дальше будет только методичное уничтожение и выверенная жестокость, не знающая границ.