Читать книгу Чугунное небо. Лепестки - - Страница 2

Воздух в Штальбурге, густой и удушливый, висел над ним, словно саван из испарений и копоти, душное покрывало для умирающего мира. Небеса, лишенные светил, вечно кутались в багрово-медные облака – дымные отблески адского пламени бесчисленных топок, горящих в поднебесье, словно неугасимые лампады по усопшей природе. И когда колокол, тяжелый и приглушенный, как сердце в предсмертной агонии, возвестил конец дневной каторги, звук его пополз по кирпичным утробам трущоб, завыл в проулках-склепах и заставил содрогнуться маслянистые воды в лужах – слепых, невидящих очах города.

Калеб Эддисон, извергнутый на волю ненасытным чревом «Мануфактуры Прайса», ощущал, будто не свинец, а сама тягота бытия пропитала его кости до мозга, а легкие, вывернутые наизнанку, вдыхали не воздух, но тонкую пыль отчаяния. Он прислонился к стене, почерневшей, как совесть этого места, и уставился на фабричную трубу – на ту черную, беспрерывную реку, что изливалась в поднебесье. И в помрачении ума ему мнилось, будто то – не дым, но сама агонизирующая душа мира, высасываемая стальными щупальцами и навеки растворяющаяся в ядовитом хаосе вышины.

«Полчаса, – шептала ему мысль, в то время как пальцы, огрубелые и нечувствительные, перебирали в кармане жалкие, холодные кружочки металла, плату за двенадцать часов у парового молота. – Всего полчаса – и я узрю ее».

«Ею» же была дочь его, малютка Элси, чье существование теплилось, подобно угасающей свече, в конуре над трактиром «Гнилой котёл», где царствовали запахи дешёвого джина, вечной плесени и тлена. Кашель её, сухой и надсадный, звавшийся в тех краях «фабричным свистком», был песнью всех местных детей – похоронным маршем, что доктора лечили сказками о чистом воздухе и молоке. Воздух же сей был диковинкой, равно как и алмазы в короне лорда-мэра, а на молоко не хватало средств даже в дни мнимого изобилия.

Мысль о лике её, бледном и прозрачном, как восковая куколка, и побудила его совершить роковой поступок. Вместо пути через зловонные, кишащие отбросами и тенями переулки Свинцового берега, он свернул на проспект, где обитали те, чьи ноздри вдыхали не смрад промышленности, но благоухания тонких сигар и выпечки из муки белой, как саван.

Он шел, сгорбленный, пряча лицо в воротник, и ощущал себя волком, вторгшимся в слишком опрятный, слишком пахнущий ладаном и воском мир. Стук его кирзовых сапог по идеальному булыжнику мостовой отдавался в его ушах похоронным боем. Он чувствовал на себе взгляды из окон карет, запряженных сытыми, холеными тварями – взгляды холодные, любопытные, как у естествоиспытателя, взирающего на редкого и презренного жука.

А впереди, за оградой чёрной и ажурной, высился, подобно усыпальнице, особняк Веридайн. И окружал его Сад. Остряки из дешёвых газетёнок, подражая столичным щеголям, величали сие место «Веридайн» – частным королевством, где цвели цветы невиданные, из-за морей, и трава была зеленей, чем надежда.

Калеб приблизился к ограде. Она была невысока, и любой мальчишка-сорванец мог бы преодолеть её. Но никто не делал сего. Не то чтобы из почтения к собственности сильных мира сего – нет, скорее из-за древнего, тёмного инстинкта, что шепчет на ухо твари: «Сия земля – не для тебя. Сия земля – жива».

«Бредни, – отринул он сей внутренний голос. – Страхи дураков. Сокращу путь и явлюсь к ней скорее. Может, она еще не спит, и я успею поведать ей сказку».

Улица была пустынна. Словно по волшебству, испарились последние прохожие. Позади всё так же стонал и скрежетал город-левиафан, но здесь царила тишина – глубокая, торжественная, как в склепе. Калеб перелез через ограду, мягко ступил на влажную землю и замер. Ни звука. Лишь стук собственной крови в висках, мерный, как маятник.

И запах. Сладкий, тяжкий, как запах тления и мёда, с примесью металла и гниющих лилий. Воздух был иным – не чище, но яд его был утонченней, изощренней.

Он двинулся вглубь, меж клумб тёмных и причудливых. Растения здесь были неестественны: слишком крупные, яркие, правильные до ужаса. Лепестки их отливали металлом, а стебли, толстые, как руки мертвеца, были покрыты чешуйчатыми узорами. Они не колыхались. Воздух был мёртв и недвижим.

«Скорее, скорее бы миновать это место», – торопил он себя, чувствуя, как холодный пот струится по позвоночнику.

Внезапно нога его погрузилась во что-то мягкое, податливое и холодное. Он взглянул вниз и узрел, что ступил на ковёр из стелющихся лиан, холодных и скользких, словно отлитых из олова. Попытка высвободиться оказалась тщетной; напротив, холодное кольцо сжалось сильнее, и ледяная влага, живая и цепкая, просочилась сквозь кожу прямо к кости.

Паника, острая и всепоглощающая, вспыхнула в его груди. Он рванулся, потерял равновесие и рухнул на колено. Земля была ледяной и влажной, как погреб. Он схватился руками за сей стальной жгут и ощутил шипы – крошечные, отточенные, как иглы демонического инструментария, впивающиеся в его ладони и оставляющие тонкие, кровоточащие дорожки.

«Нет. Не может быть…»

Он собрал воздух в легкие, чтобы издать крик, выплюнуть весь накопленный ужас, но крик замер в горле.

Из тьмы перед ним, с тихим, мелодичным шелестом, возникла другая лиана – тонкая, гибкая, острая, как клинок. Кончик её, отточенный до бритвенного совершенства, сверкнул в медном свете небес. Время замедлилось, стало тягучим, как патока. Калеб узрел каждую деталь: капли влаги на стальной поверхности, изощренный узор прожилок, разумный, целеустремленный изгиб.

Он услышал звук. Негромкий, влажный, похожий на то, как пробка выходит из бутылки. Или как вертел входит в мясо. Острая, ослепительная боль пронзила его грудь. Он посмотрел вниз и увидел, как из-под его ключицы, медленно и нехотя, появляется на свет тонкий стальной усик, обагренный его собственной, тёплой и тёмной кровью.

Разум его отказался постичь сие. Картина распадалась на части, не желая складываться в целое.

Он попытался вдохнуть, но вместо воздуха в горло хлынула тёплая, солёная влага. Он закашлялся, и алая пена запятнала землю пред ним. Силы покидали его с каждым ударом сердца, с каждой пульсацией невыносимой муки. Он рухнул на бок, и взор его упал на почву.

И тогда он увидел.

Корни. Не корни деревьев, но нечто бледное, жирное, подобное спутанным внутренностям. Они уже выползали из земли, извиваясь, как черви. Они облепляли его руку, бок, тянулись к тёплому источнику, что бил из его груди. И когда первая капля его крови упала на склизкую, бледную поверхность, та часть корня, коей она коснулась, слабо пульсировала, засветилась багровым, нездоровым светом и… втянула её. Впитала. С наслаждением гурмана.

Прозрение снизошло на Калеба Эддисона в последние мгновения его земного пути. Сей Сад не был собранием растений. То был единый организм. Хищник. Древний и ненасытный. И он только что вкусил свою первую сознательную трапезу. Глоток тепла. Глоток жизни.

Сознание его помутилось. Гул города отступил, сменившись нарастающим гулом в ушах, шумом водоворота, увлекающего его в пучину. Боль утихла, уступив место всепроникающему холоду, ползущему изнутри. Он более не чувствовал тела. Последним, что предстало его взору, было зрелище того, как земля под ним расступается, как жадные, пульсирующие корни обвивают его, сжимают в ледяных объятиях и медленно, неотвратимо втягивают вниз, в сырую, ненасытную утробу. В помутневшем сознании мелькнул бледный лик Элси, и он попытался издать прощальный мысленный стон, но мысль сия распалась, как сон.

Спустя несколько минут на том месте, где только что корчился в последней агонии человек, осталась лишь вмятина в утрамбованной, чёрной земле. И несколько капель крови, кои последние, выползающие корни тщательно впитали, словно вылизав драгоценное блюдо. Воздух вновь застыл, неподвижный и сладковато-тленный. Сад затаился, погруженный в процесс неторопливого, вдумчивого переваривания своей первой осмысленной жертвы. Удобрение сработало превосходно.