Читать книгу Тихие голоса в стенах - - Страница 2

Ключи заржавели. Алексей с силой провернул их в скрипящем замке, и тяжёлая дубовая дверь, вздохнув, отворилась внутрь. Его первый вдох в доме детства был глотком затхлого воздуха – густой коктейль из пыли, старого дерева и чего-то сладковато-гнилого, вроде забытых яблок. Пахло забвением.

Он переступил порог, и этот звук – глухой стук каблуков по голым половицам – отозвался эхом в пустоте. «Пустота, – подумал Алексей с профессиональным удовлетворением архитектора. – Хорошо. Чем пустее, тем проще.»

Комнаты стояли, как законсервированные банки с испортившимся временем. Мебель, накрытая пыльными простынями, напоминала призраков. Луч сентябрьского солнца, пробивавшийся сквозь забитое паутиной окно в гостиной, высвечивал миллионы пылинок, танцующих в неподвижном воздухе. На каминной полке – единственное свидетельство недавнего прошлого – стояла урна. Простой керамический сосуд, пепельного цвета. Мать хотела быть здесь. Последняя прихоть женщины, которая всю жизнь молчала.

Долг, а не горе, – холодно напомнил он себе и поставил спортивную сумку на пол. Горе – это для тех, у кого были тёплые воспоминания. У него же от этого дома осталось только одно: чувство смутной, беспричинной тревоги, подёрнутой дымкой детской амнезии. И лунатизм. Мать говорила, он в детстве бродил по ночам, особенно здесь. Перестал, только когда они уехали.

Его взгляд упал на стену в коридоре. Когда-то там висели фотографии. Теперь остались лишь прямоугольники чуть менее выцветших обоев и ржавые гвоздики. Он провёл пальцем по одному такому следу. Где-то в коробках, наверное, эти снимки. Все, кроме одного. Того, где он с Аней у реки. Этого снимка он не видел с самого того дня.

Мысль о сестре, как всегда, упёрлась в глухую стену в его сознании. Река. Крик. Плеск. Пробел. И потом – вечное, каменное лицо матери. Не упрёк. Хуже – молчаливое ожидание упрёка, которое так никогда и не прозвучало.

Он встряхнул головой, гнал прочь призраков. У него был план: неделя на оценку состояния, вызов мужиков из деревни для разбора хлама, сдача дома риелтору, который специализируется на «наследствах с характером». Всё по чертежу.

Осматривая кухню, он наткнулся на единственное свидетельство чужого присутствия. На столе, аккуратно сложенные стопочкой, лежали три конверта. Счёт за электричество (давно отключено), какое-то уведомление из сельсовета и письмо от руки, в дешёвом линованном конверте.

Алексей взял его. Почерк был старомодный, дрожащий. «Новому хозяину дома Волковых».

Он вскрыл конверт.

«Здравствуйте, – гласило письмо. – Пишет вам соседка, Мария Степановна. Примите соболезнования по матери. Дом ваш стоит давно ничей, и тут такое… Лучше вам переночевать сначала не в нём. У меня комната свободная. И ещё – стены тут тонкие. Иногда кажется, что они шепчут. Это от ветра и сырости, конечно. Но старые бревна трещат, звуки странные бывают. Не обращайте внимания. Заходите, если что. Дом напротив, с синими ставенками.»

Алексей усмехнулся. Деревенская эксцентричность. Боязнь пустых домов. Он смял письмо и отправил его в пустой карман, собираясь выбросить позже.

Он решил начать с чердака – там, по логике, должен был быть самый ненужный хлам. Лестница, спускавшаяся с потолка коридора, скрипела жалобно под его весом. На чердаке пахло ещё сильнее – старой шерстью, мышами и той же сладковатой гнилью.

И тут он его увидел. В дальнем углу, за грудой разваленных стульев, стоял его старый кукольный домик. Подарок отца, которого он почти не помнил. Алексей приблизился. Домик был точной, миниатюрной копией этого дома, даже с резными наличниками. Кто-то (он? мать?) аккуратно накрыл его простыней.

Что-то заставило его взяться за уголок ткани и дёрнуть. Пыль взметнулась столбом. И Алексей замер.

Внутри домика была совершенная пустота. Ни комнаток, ни лестниц, ни крошечной мебели. Только грубая деревянная коробка. Но это было не самое странное.

Стены миниатюрного домика изнутри были исчерчены царапинами. Тысячами мелких, неглубоких линий, будто кто-то с упорством маньяка, день за днём, водил по дереву острым гвоздём. Эти царапины складывались в подобие букв, в спирали, в какие-то ребусы, лишённые смысла. Они покрывали каждую внутреннюю поверхность.

Алексей отшатнулся, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Бессмыслица. Детская блажь. Возможно, его собственная.

Он спустился вниз, в гостиную, где уже сгущались сумерки. Решение пришло само собой, на волне раздражения и внезапной усталости. Он останется здесь. Сегодня же. Чтобы доказать – себе, этому дому, призракам прошлого – что он не суеверный ребёнок. Он – взрослый человек с чертежом и планом.

Он разогнал консервы на примусе, сидя на ящике. Тишина дома была не мирной, а густой. Давящей. Как вата в ушах. Иногда она прерывалась скрипом балки, шорохом за стеной (мыши, конечно), гулом в собственных ушах.

А когда он лёг в спальнике на полу в гостиной и выключил фонарик, тишина стала абсолютной. И в этой абсолютной тишине его собственное дыхание казалось грубым вторжением.

Он почти провалился в сон, когда это началось.

Сначала он подумал, что это снова шум в ушах. Еле уловимый, высокий гул. Но потом гул обрёл структуру. Он дробился. Становился похож на… шёпот. Неразборчивый, идущий будто со всех сторон сразу, из самих стен. Как будто десятки людей заговорили закопанными за обивкой ртами.

Алексей замер, вслушиваясь. Сердце глухо стучало в груди. Ветер. Дерево. Сырость. Старая электропроводка.

И тогда из общего потока выделился один голос. Тонкий, детский. И знакомый до боли в висках.

Голос прошептал прямо у него в ухе, холодным выдохом из самой темноты:

– Лёша… Ты почему меня не нашёл?

Глаза Алексея широко распахнулись, вглядываясь в непроглядный черный потолок. Он не дышал. Лунатизм. Сонный паралич. Галлюцинация от усталости.

Шёпот повторился, уже с другой стороны, будто источник переместился:

– Прятки… Я так долго ждала…

А потом он услышал другой голос. Низкий, полный невыразимой тоски. Голос матери, но такой, каким он его никогда не слышал – сломанным и бесконечно уставшим:

– Лучше не помнить, Лёшенька… Лучше… забыть…

В этот миг письмо Марии Степановны в его кармане будто загорелось холодным огнём. Он сжался в комок в спальнике, зажмурившись, как ребёнок, повторяя про себя, как мантру: Это не настоящее. Это не настоящее. Это не…

А тихие голоса в стенах продолжали свой беседу, нашептывая ему историю этого дома. Его историю. Которую он так отчаянно пытался оставить в наследство.