Читать книгу Лина и песнь спящих времён - - Страница 3

Сначала резонатор отвечал. Лёгкое, едва уловимое дрожание, похожее на далёкий гул. Лина носила его на шее, под одеждой, и это ощущение было её тайной связью с ним, нитью Ариадны в кромешной тьме неизвестности.

Но с наступлением Белого Бдения вибрация стала меняться. Она то учащалась, становясь нервной, тревожной, то замирала на долгие часы. А однажды, в ночь, когда ветер выл так, будто оплакивал кого-то, резонатор на её груди вздрогнул, издал короткий, чистый, пронзительный звук – и замолк. Навсегда.

В эту же ночь случилось Немыслимое.

Над Гаванью взошло не одно, а три солнца. Они висели в небесах, образуя равнобедренный треугольник. Их свет был не тёплым, не живым. Он был клинически чистым, белым, вытравливающим все тени, все полутона. Он не освещал – он обнажал, делая мир похожим на стерильный чертёж.

Начался Великий Разлад Порядка.

В Бухте Первого Льда вода вскипела и тут же замёрзла, образовав поля причудливых стеклянных шипов. В Бухте Рождающихся Туманов повисла мёртвая, неподвижная дымка, в которой застыли, как мухи в янтаре, кричащие чайки. В Тихой Гавани поднялась такая волна, что сорвало с якорей несколько судов, но шума при этом не было – лишь зловещее, бесшумное движение массы воды.

Самое ужасное происходило со временем. Утром мог выпасть густой снег, к полудню растаять, давая ростки подснежникам, которые к вечеру покрывались инеем. Люди теряли счёт дням, чувствуя, как расползается сама ткань их воспоминаний.

Марьема подошла к Лине и уставилась на неё. В её зелёных глазах не было утешения. Там горел холодный, ясный приговор и приказ.

«Он проиграл. Его тишину поглотило. Теперь оно идёт сюда, за твоим светом. Иди и встреть его. Не ради мести. Ради завершения того, что он начал».

Шумило не орал. Он издавал низкое, непрерывное рычание, шерсть на его спине стояла дыбом. Он был готов.

Лина поняла. То, что поглотило Свена, не просто убило его. Оно усвоило его дар. Его умение слышать фальшь. И теперь, используя этот слух, оно искало диссонансы по всему миру, чтобы… чтобы что? Уничтожить их? Нет. Чтобы заменить их своей идеальной, мёртвой тишиной.

Она собрала небольшой мешок, надела самую тёплую одежду. У выхода её ждали двое: кошка с крестом, светящимся теперь ровным, уверенным светом, и кот, в чьих глазах горела решимость сотрясти мир своим голосом.

Путь к Сплетению Сезонов был путешествием по внутренностям умирающего гиганта. Они шли через лес, где на одной ветке соседствовали почки, спелые ягоды и сухие, осенние листья. Пересекали реки, где вода, лёд и пар существовали одновременно. Воздух был густым и сладковато-приторным, он давил на уши, вызывая головокружение.

Само Сплетение открылось им как гигантская, многоярусная амфитеатр из времени. Внизу, в чаше, бушевала весна – но цветы были чёрно-белыми и не пахли ничем. На средних ярусах стояла осенняя позолота, но листья не шелестели, а висели неподвижно, как из жести. Выше лежал снег, холодный и безмолвный. А над всем этим, в самом центре, парило Оно.

Хорнунг – Пожиратель Камертонов. Так имя пришло ей в голову. Это не было существом в привычном смысле. Это была материализованная фальшь, сгусток абсолютного диссонанса, принявший форму вращающейся, мерцающей бледным светом сферы. От неё тянулись не щупальца, а звуковые дорожки, нити чистого, безжизненного звука, которые впивались в каждый ярус, в каждый сезон, высасывая из него уникальную тональность, его «песню». А внутри сферы, как ядро, пульсировало несколько тёмных сгустков. Один из них… был знакомым. От него исходило слабое, искажённое эхо того самого голоса.

– Светонос… – голос раздался не в ушах, а в костях, в зубах. Это был не звук, а вибрация пустоты. – Ты принесла последний инструмент. Его слух. Он уже здесь. Он служит великой Гармонии Небытия. Отдай свой свет. Пусть его краски растворятся в безупречной белизне. Забудь синеву льда. Забудь зелень мха. Забудь звук его смеха. В вечном Унисоне нет боли воспоминаний.

Слова Хорнунга не искушали. Они констатировали факт, как диагноз. Они будили в Лине ту самую пустоту, что образовалась после молчания резонатора. Она почувствовала, как её воля, само её сияние начинают тускнеть, тяготеть к этой холодной, совершенной сфере. К нему. К Свену, чей дар теперь работал против всего живого.

И тогда случилось нечто. Марьема заговорила. Не ртом – вся её сущность, свет креста на её спине, пронзила сознание Лины ясным, твёрдым посланием, похожим на удар колокола:

«ОН НЕ СДАЛСЯ. ОН ЗАСТРЯЛ. ЕГО СЛУХ СЛИШКОМ ЧИСТ, ЧТОБЫ ПРИНЯТЬ ЭТУ ФАЛЬШЬ ПОЛНОСТЬЮ. ОН БОРЕТСЯ ИЗНУТРИ. ТЫ СЛЫШИШЬ? НЕ ЕГО ГОЛОС. СЛУШАЙ РАЗРЫВЫ В ЭТОМ ГУЛЕ! ЭТО ОН! ТЫ ЕГО КАМЕРТОН ТЕПЕРЬ! НАЙДИ ЕГО ИСТИННУЮ НОТУ И ДАЙ ЕЙ ЗАЗВУЧАТЬ!»

Это был не призыв. Это было откровение. Лина закрыла глаза, отбросив давящий гул Хорнунга. Она погрузилась в себя, в ту тихую часть души, где хранилось эхо Свенова голоса, его песен, его уроков. И она начала слушать не ушами, а тем местом, где рождался её свет. Искала не звук, а противоречие, разрыв в монотонном гуле Пожирателя.

И нашла. Слабый, отчаянный, но невероятно стойкий ритм. Не песню. А сигнал. Ровный, как метроном, стук. Это был не голос Свена. Это было его сердцебиение, которое он, даже пленённый, не отдал на растерзание фальши. Он запер его в самой глубине себя и стучал им, как молотком по тюремной стене. Тук. Тук. Тук.