Читать книгу Девушки с тёмными судьбами - - Страница 3

– Пора идти, – через некоторое время громко объявила Эмберлин, изо всех сил притворяясь, что мертвое тело Хэзер не лежит всего в нескольких шагах от нее.

Когда город поглотила темнота, Эмберлин приказала Марионеткам надеть дорожные плащи и накинуть на головы капюшоны, чтобы их лица были скрыты в тени. Они все молчали. Время для слез давно прошло, и они погрузились в странное оцепенение, готовясь к тому, что им предстоит сделать.

Взяв в руку фонарь, Эмберлин повела Марионеток вверх по каменным ступеням к заднему ходу Театра Мэнроу, потом отодвинула засовы и бесшумно открыла двери. Шагнула в ночь первой и обшарила взглядом переулок в поисках прячущихся в тени фигур.

Даже в полночь Нью-Кора еще не спала. По улицам разносились тихий рокот автомобильных двигателей и шорох колес по мокрым дорогам. Звуки ночного города смешивались с криками, смехом и гулом пьяных голосов. Свет электрических фонарей в Театральном квартале разливался по темному небу, но проигрывал глубокой ночи, украшенной яркими звездами и сиянием луны. В воздухе веяло холодом – летнее тепло постепенно уступало враждебной осени.

Осмотревшись, Эмберлин махнула рукой, и Марионетки на цыпочках вышли вслед за ней. Розалин и Мириам зажимали мертвую сестру между собой так, чтобы создать видимость того, что Хэзер просто стоит. Они смотрели прямо перед собой и отказывались даже мимолетно взглянуть на Хэзер – или друг на друга, – словно это могло облегчить их задачу.

Эмберлин заметила блеск слез на щеках и дрожь нижней губы – следы нервного напряжения на лицах сестер, которые не могли скрыть никакие тени. Потом она подняла глаза на Алейду и смотрела на нее чуть дольше, чем на остальных, черпая силу в ее уверенном взгляде. Когда сестра кивнула, узел тревоги в животе Эмберлин немного ослаб.

– Отправимся в Аккорд-парк, – твердо сказала Эмберлин, глядя по очереди на каждую из шести сестер, но не задерживаясь на бездвижной седьмой. Они молча слушали ее. – Из этого переулка выйдем прямо на главную улицу Театрального квартала и окажемся у всех на виду. Поэтому идите быстро, но не бегите и не позволяйте им разглядеть свои лица. Не снимайте капюшоны и хорошо прячьте лопаты. Мириам, Розалин… – При звуке своих имен сестры неловко зашевелились, покачиваясь под тяжестью мертвого тела Хэзер. – Дайте знать, если вам понадобится отдых. Она должна оставаться в вертикальном положении.

Они вяло кивнули.

Эмберлин обернулась и уставилась в сторону переулка, ведущего к освещенному Театральному кварталу. Ее сердце рвалось из груди, а нежная кожа там, где шея переходила в ключицы, покрылась мурашками. Прохладный ночной ветерок разносил спертый запах. У Эмберлин сдавило горло, но она с трудом сглотнула, кивнула и снова посмотрела на сестер.

– Быстрее, – проговорила Эмберлин, и Марионетки тут же растворились в ночи.

* * *

Трое из Марионеток копали, а остальные молча стояли рядом с безжизненным телом Хэзер. Между ними мерцал свет керосинового фонаря. Деревья отбрасывали странные тени, похожие на когтистые лапы, которые тянулись туда, куда не доставали тусклые лучи.

Эмберлин не знала, что они будут делать, если их поймают и разоблачат. Она могла лишь безмолвно смотреть, как сестры работают лопатами. По ее мнению, лучше наблюдать за приближающейся гибелью, чем позволить ей подкрасться сзади и нанести сокрушительный удар. Джиа тихо плакала, и по ее щекам катились жемчужные слезы.

Аккорд-парк, чьи зеленые насаждения рассекали город подобно глубокой ране на теле, располагался в нескольких улицах от Театрального квартала. Марионетки добрались до парка, почти не привлекая к себе особого внимания. Их провожали удивленными взглядами; один или два человека даже остановились поглазеть на группу девушек в капюшонах, которые шли с такой скоростью, что даже плащи развевались за ними, – однако никто и близко к ним не подходил. Если кого-то и встревожила необычная сгорбленная фигура, едва волочащая ноги по тротуару и зажатая между двумя другими, они не стали на это указывать.

Вдали от любопытных глаз случайных прохожих, в самом сердце Аккорд-парка, Эмберлин чувствовала, что деревья тоже наблюдают за Марионетками. Волосы у нее на затылке стояли дыбом, пока она смотрела, как Мириам, Ида и Анушка, тяжело дыша, разрывают лопатами землю. Свист ветра в кронах деревьев звучал как заговорщический шепот, а листья, казалось, дрожали от ярости, словно их против воли заставили стать свидетелями полночного погребения.

Эмберлин бросила взгляд на тело Хэзер, почти ожидая увидеть на ее месте Эсме. Сходство двух ночей было поразительным, и от тягостных воспоминаний все сильнее сдавливало грудь. Она отогнала эти мысли прочь, запихнув их куда-то на задворки сознания, и уставилась на труп некогда прекрасной сестры, которую отобрали у нее так же, как и Эсме.

Марионетки не стали покрывать бездыханное тело Хэзер. Непроглядную ночь прорезали лишь свет тусклого фонаря, который держала в руках Эмберлин, да полоски лунных лучей, пробивавшихся сквозь кроны ветвей над их головами, но Эмберлин даже в темноте видела, насколько сильно сестру поразило проклятие. Тело ее полностью обезобразилось.

Вместо глаз остались две темные впадины, веки иссохли, а язык распух от черноты, которая успела просочиться наружу за то время, что Марионетки добирались от театра до Аккорд-парка. Она въелась в трещинки на губах и растеклась по подбородку, словно Хэзер напоследок выпила чернила. Тело ее уже начало разлагаться, а кожу покрывал тонкий слой пыли, мерцающей в лунном свете. Эмберлин знала, что дальше будет только хуже. Проклятие продолжит поглощать Хэзер до тех пор, пока кожа полностью не распадется, обнажив мышцы и кости. Именно поэтому они должны были как можно скорее похоронить ее, чтобы воочию не видеть подобных ужасов. Иначе никогда не избавятся от ужасных воспоминаний. Эмберлин отвернулась, почувствовав, как к горлу подступает тошнота. Что-то другое, нечто темное и знакомое, зашевелилось в ней. Но она подавила и его.

Как и в любое другое время, Эмберлин старалась не замечать таившегося внутри нее проклятия, этой болезни, которая сжимала все органы в тиски, проникала в каждую по́ру и текла в крови, предсказывая скорую гибель. Когда Малкольм не взывал к нему, проклятие спокойно дремало. Но стоило только Кукловоду приказать своим Марионеткам танцевать, как яд с огромной скоростью начинал струиться по венам, лишая их всякого контроля над собственными конечностями. Они не могли больше выбирать, как двигаться, не могли отказаться или воспротивиться его требованиям.

– Эмберлин? – позвала Мириам изможденным голосом.

Эмберлин перевела взгляд с линии деревьев на пустую могилу. Черную яму, которую они вырыли для своей любимой сестры.

– Глубже, – сказала она Мириам. Лицо Розалин напряглось, но они с Мириам продолжили копать под бдительным руководством Эмберлин, пока та не подняла руку и не кивнула, словно говоря: «Достаточно».

Эмберлин снова натянула капюшон на голову Хэзер, прикрывая обезображенное лицо, и молчаливо попрощалась с ней. Затем Марионетки понесли сестру к месту ее последнего упокоения и, взявшись за края плаща, медленно опустили в землю. Они не смогли закрыть ей глаза, чтобы казалось, будто она просто спит – от век ее почти ничего не осталось.

Вдохнув запах влажной земли и опавших листьев, заглушавший зловоние проклятия, которое отняло у Хэзер жизнь, Эмберлин взяла лопату у Анушки и начала засыпать могилу. Алейда забрала орудие Розалин, которая рухнула от бессилия. Остальные Марионетки тоже осели на поляну в парке, пока Алейда и Эмберлин хоронили еще одну сестру.

Как только безжизненное тело Хэзер полностью скрылось под толщей влажной земли, а ветер с шелестом укрыл взрыхленную почву листьями, Марионетки посмотрели друг на друга. Их прерывистое дыхание смешалось, когда они взялись за руки, закрыли глаза и в унисон прошептали молитву над могилой усопшей.

Пусть она обретет покой в загробном мире, пусть освободится от проклятия и найдет место получше, чем когда-либо было здесь. Пусть отыщет обратную дорогу домой, куда она всегда мечтала вернуться, и избавится от нитей, которые связывали ее с Кукловодом и его бесконечным, жестоким танцем.

Потом Марионетки молча удалились. Они ушли по тропинкам, петляющим между деревьями и ведущим их к Театральному кварталу, где на вывеске жирными черными буквами было написано: «Чудесные Марионетки Малкольма Мэнроу».

В парке остались лишь Эмберлин и Алейда. Они стояли над только что зарытой могилой и смотрели друг на друга из-под капюшонов, отбрасывающих тени на лица.

Но взгляды их читались отчетливо даже в темноте.

Они не готовы были возвращаться.

* * *

– Хэзер этого не заслужила, – сказала Алейда, глядя на реку Халливер, главную артерию, протекающую через всю Нью-Кору. Они с Эмберлин сидели на берегу, вытянув ноги перед собой. Волны мягко касались их стоп, и девушки дрожали, плотно кутаясь в плащи и натянув капюшоны, чтобы скрыть лица. – Я надеялась, что смерть Эсме была… случайностью. Что такое больше ни с кем другим не случится.

– Надежда еще никому не вредила, но теперь-то мы знаем правду. И давно подозревали, что это чертово проклятие в конце концов убьет всех нас, – ответила Эмберлин.

Алейда тоскливо кивнула.

Суровая реальность снова обрушилась на них. Догадки, что проклятие уничтожает Марионеток одну за другой, запечатлелись в их сердцах подобно насечкам на каменных стенах. Но Эмберлин оставалась невозмутимой, на лице ее не дрогнул ни один мускул. Если бы она слишком долго размышляла об этом, если бы утратила последнюю надежду на то, что сможет преодолеть проклятие, что Алейда сможет с ним справиться, это бы сломило ее.

На улице царил холод столь жуткий, что Эмберлин чувствовала, как маленькие кристаллики льда сковывают волоски на руке, но уходить все равно не желала. Она не была готова возвращаться в театр, где отсутствие Хэзер казалось бы сокрушительным. Туда, где отсутствие Эсме снова тяжелым грузом поселилось бы в каменных стенах. Никто не мог вынести утрату – эту мучительную агонию, когда видишь, как распадается и умирает сестра.

Здесь, под открытым небом, рядом с лучшей подругой, Эмберлин почти забыла о боли. Забыла о том, что в груди ее зияет пустота, в которой когда-то жили воспоминания об Эсме.

Эмберлин уставилась на воду. На другом берегу виднелись тусклые пятна света, которые танцевали на поверхности реки, напоминая мерцающие шелковые ленты, контрастирующие с бесконечной тьмой в глубине.

– Я скучаю по ней. Очень сильно. Бо́льшую часть времени я стараюсь о ней не думать, но потеря Хэзер словно вернула меня обратно.

– Знаю. Без нее я… Не знаю, смогу ли… – Алейда умолкла.

Под твердым, но в то же время мягким руководством Эсме они обе смирились со своей ролью Марионеток. Приняли ее. Она поддерживала их, пока память о прежней жизни до того, как они перешли во владение Малкольма, медленно угасала. Она помогла им справиться с ночными кошмарами, а если не могла избавить от них полностью, то лишь крепче прижимала к себе. Эмберлин удалось сохранить некоторые воспоминания, пусть и весьма смутные, а вот остальным повезло меньше.

С годами появились и другие девушки, но они всегда держались втроем – трио в сердце хаоса, несущее на своих плечах невероятный груз учить новеньких тому, как приспособиться к жизни, которую они всей душой презирали. Как бы тяжело ни было, они никогда не сдавались и не опускали руки. Сила их заключалась в единстве.

Эсме была самой первой Марионеткой Малкольма. И первой из них умерла, оставив трио без солиста.

Первые несколько дней без Эсме, когда осознание потери было особенно невыносимым и съедало изнутри, напоминали Эмберлин страшный сон. Кошмар, от которого хотелось с криком проснуться. Но, по крайней мере, у нее осталась дорогая Алейда. Она была рядом, отвлекала ее и не давала погрузиться в темные уголки сознания. Какое бы сильное горе ни переполняло Алейду, она всегда была сосредоточена на Эмберлин и подавляла собственное отчаяние, пытаясь помочь сестре.

Эмберлин была благодарна Алейде, тем отчаянным мгновениям, которые скрашивала лишь любовь лучшей подруги, прежде чем их снова поглотит печаль.

– Я не хотела верить, что это снова происходит. Хотя я замечала признаки. Сгорбленная спина, усталость в глазах… Я так надеялась, что это вовсе не то, чего я боялась. Симптомы во многом совпадали с теми, что я наблюдала у Эсме, но состояние Хэзер ухудшалось не так стремительно. В какой-то момент я даже подумала, что она справилась, что это, возможно, было нечто совсем иное. Какая-то болезнь, от которой она излечится. – Эмберлин покачала головой, чувствуя, как горе вновь охватывает ее. Дыхание срывалось с ее приоткрытых губ облачками пара и уносилось вместе с ветром. – Наверное, зря я надеялась. Проклятие, должно быть, действует на каждую из нас по-разному. И убьет всех нас в свое время.

– Почему? – обреченно спросила Алейда. – Почему оно убивает нас?

Эмберлин задавалась тем же вопросом. Малкольм почти ничего не рассказывал о проклятии – только то, что они принадлежат ему и должны поступать так, как он сочтет нужным. И все ради того, чтобы обогащаться за счет таланта и мастерства Марионеток. Однажды вечером, когда алкоголь развязал ему язык, он поведал, что в молодости хотел стать руководителем труппы. Малкольм все же нашел способ обрести успех и богатство и воплотить свои мечты в жизнь. Он знал, что если будет соблюдать осторожность, скрывать, как далеко зашел и насколько известным позволял себе стать, то все зверства сойдут ему с рук. Вот уже много лет сходило.

Эмберлин не знала, как именно ему удавалось контролировать проклятие, но была уверена, что силу свою он постоянно увеличивал только благодаря им. Он утверждал, что сумел раздвинуть границы известной им реальности, поэтому Марионетки не могли никому рассказать о проклятии, о Малкольме или о том, что на самом деле происходит в театре. Он также настаивал, что бежать не имело никакого смысла. Проклятие его было столь сильное, что он в ту же секунду узнает о побеге и вернет их обратно – почувствует это через невидимые нити, которые связывают Марионеток с Кукловодом. А потом последует наказание. Эмберлин понятия не имела, говорил ли он правду или же просто выбрал тактику запугивания, чтобы удержать их. Ей оставалось лишь надеяться, что его влияние не простиралось так далеко, как он утверждал, и Малкольм не мог контролировать их, как и смерть сестер.

Тем не менее он, казалось, не представлял, как помешать этой неведомой силе забирать их. Не знал, как остановить ее, как сделать так, чтобы она не уничтожала его драгоценных Марионеток, не испепеляла их со всей жестокостью.

Только Эмберлин собралась ответить на предыдущий вопрос Алейды, как они обе напряглись. Земля под ними содрогнулась от стука колес, а воздух наполнился неприятным рычанием двигателя. Спрятавшись под капюшонами, они смотрели друг на друга, пока автомобиль не промчался мимо и шум не стих.

– Мы не должны находиться здесь так поздно, – сказала Алейда и оглянулась через плечо. Увидев, что машина скрылась вдали, она вздохнула с облегчением. – Не хочу рисковать, Малкольм разозлится, если мы задержимся.

– Когда еще у нас появится шанс побыть вдали от театра? Кроме того, он наверняка уже напился вусмерть. Хорошо бы просто… подышать. Хоть на несколько мгновений перестать быть Марионеткой. – Словно в подтверждение своих слов, Эмберлин вдохнула полной грудью, впуская в легкие свежий воздух. Здесь, рядом с рекой Халливер, он ощущался иначе. Пах солью, а не пылью.

Алейда отвернулась от дороги. Спустя несколько минут тишины, нарушаемой лишь плеском воды о бетонные стены, она заговорила:

– Ты ведь понимаешь, что это значит? – прошептала Алейда, широко раскрытыми глазами глядя на сестру.

Губы Эмберлин растянулись в болезненной улыбке.

– Проклятие убивает нас – и делает это не в том порядке, в котором мы присоединились к труппе. Любая из нас может стать следующей. – Эмберлин сглотнула страх, комом вставший в горле, и продолжила: – Но это также может означать, что у нас с тобой есть годы в запасе. Мы ничего не знаем.

На мгновение они обе погрузились в молчание. Потом Алейда сказала так тихо, что Эмберлин едва расслышала ее слова:

– Возможно, следующей буду я.

– Пожалуйста, не говори так. – Голос Эмберлин сорвался.

Алейда издала сдавленный звук и вскочила на ноги. Эмберлин последовала за ней.

– Я так сильно устала, Эмбер, – дрожащим голосом сказала Алейда. – Устала танцевать для Малкольма, отказываться от любимой еды, ходить только туда, куда он разрешает, и ни шагу дальше. Устала чувствовать, что мое тело мне не принадлежит, и от этой… гнили внутри меня. Устала бояться, устала от театра, от того, что не могу ничего сделать, кроме как притворяться храброй перед нашими сестрами. Я хочу что-то изменить. Я больше не могу этого выносить.

Бросившись вперед, Эмберлин обняла Алейду, и та разрыдалась. Она горько плакала, уткнувшись в тяжелый плащ Эмберлин и дрожа от переполнявшего ее горя. Все это время Алейда поддерживала ее, и теперь настала очередь Эмберлин не дать подруге сломаться.

– Тише, тише, – бормотала она, успокаивающе поглаживая Алейду по спине.

– Я не могу это терпеть, – снова и снова повторяла Алейда. Ее голос звучал напряженно и отстраненно, так, словно она уже сдалась.

Эмберлин отстранилась, чтобы посмотреть на нее, но Алейда не поднимала головы; ее рыдания перешли в тихие всхлипывания. Эмберлин обхватила пальцами ее подбородок и заставила сестру встретиться с ней взглядом. Желудок скрутило при виде налитых кровью глаз Алейды.

– Мы можем попробовать выбраться отсюда, – произнесла Эмберлин. – Вернуть себе жизнь.

Алейда уставилась на нее, а потом резко усмехнулась, заставляя Эмберлин подпрыгнуть. Она вырвалась из объятий и покачала головой.

– О, Эмбер. – Алейда отступила назад. – Я люблю тебя как настоящую сестру, но иногда поражаюсь твоей наивности. Это смешно.

– Нет, послушай. Я изучала карты, чтобы найти лучший маршрут…

– Да брось, – прервала ее Алейда. – Пора возвращаться. Нет смысла горевать на холоде.

Эмберлин прикусила язык, но позволила увести себя от берега реки. Вместе они побрели к Театру Мэнроу, двигаясь по опустевшим улицам, погруженным в темноту.

Первую половину пути они прошли молча, не отрывая глаз от мерцающего звездного света, льющегося из-за высоких, окружающих их зданий.

– Мы не знаем всех особенностей проклятия, признаю, – через некоторое время сказала Эмберлин. Алейда покачала головой, но не произнесла ни слова возражений. – Может быть, Малкольм говорит правду, может быть, он в самом деле способен выследить нас, куда бы мы ни отправились, и вернуть назад, если мы слишком далеко уйдем от него. – Эмберлин сунула руки в карманы плаща. – Конечно, мы не знаем, что с нами случится, если попытаемся сбежать, и я смирилась с этим, честно. Но ведь раньше никто этого не делал, был слишком напуган угрозами Малкольма. Никому еще не удавалось вырваться из его лап и уйти так далеко, чтобы выяснить, можно ли освободиться от его нитей.

Алейда, стиснув зубы, смотрела себе под ноги. Эмберлин восприняла ее молчание за поощрение и продолжила:

– Но я отказываюсь верить, что нет никакого выхода. Что, если мы уйдем достаточно далеко, и Малкольм утратит над нами контроль прежде, чем обнаружит нашу пропажу? Проклятие может не сработать. И возможно, однажды оно просто-напросто исчезнет. – На эту теорию она возлагала все свои робкие надежды. Эмберлин потянулась и взяла сестру под локоть. – Мы можем вернуть наши жизни, Алейда. Разве это не стоит риска навлечь на себя гнев Малкольма?

– Неужели ты и правда считаешь, что Малкольм позволил бы нам свободно разгуливать по Нью-Коре, если бы мы могли просто… уйти? – спросила Алейда, стряхнув ладонь подруги.

Шумно выдохнув, Эмберлин шагнула вперед и встала у нее на пути.

– Он управляет нами при помощи страха так же, как проклятием. Посмотри на нас. Взгляни, где мы и что с нами стало. Что может нас остановить?

Алейда резко остановилась и печально покачала головой.

– Нас ничего не остановит, Эмберлин, потому что мы не будем сбегать, – сказала она полным скорби голосом и посмотрела поверх плеча Эмберлин куда-то вдаль, в почти непроглядную пустоту. – Неспроста он разрешил нам покинуть театр, чтобы похоронить сестру. Думаю, он говорит правду. Малкольм вполне способен призвать нас обратно, если узнает о попытке побега, а потом наказать. Только одному Богу известно, что он тогда сделает с нами. И мне не хочется этого выяснять.

Плечи Эмберлин поникли. Она прекрасно понимала подругу. И сама чувствовала тот неведомый ужас, когда просто думала о побеге. Она сопротивлялась ему ночь за ночью, в те мгновения, когда была уверена, что сможет сбежать, но потом страх перед тем, что сотворит с ней Малкольм, вонзал когти в плоть и удерживал ее на месте. Так и продолжала она лежать, свернувшись калачиком в постели. Не в силах себя спасти.

Проклятие Марионеток поддерживало в них жизнь. Заставляло их оставаться в сознании, как бы сильна ни была боль, исцеляло каждый синяк и порез через несколько мгновений после того, как они проявлялись на коже, поэтому Марионетки всегда выглядели безупречно. И никак иначе. На их телах никогда не оставалось следов гнилой сущности, скрытой под очаровательной внешностью Малкольма. Эмберлин тошнило от одной только мысли, что он может с ними сделать, если поймает при попытке побега. Как будет пытать их самыми ужасными способами, не обещая скорого избавления от мучительной смерти.

Ужас пробирал ее до костей так долго, что она стала к нему почти невосприимчива. И она была готова встретиться с ним лицом к лицу. А что, если им все-таки удастся сбежать? Что, если Эмберлин была права и они просто боялись того, что могло бы с ними случиться, а не того, как все обстояло на самом деле?

– Разве наши жизни не стоят того, чтобы рискнуть? Подумай об этом. Мы могли бы выбраться из Нью-Коры, найти помощь и спасти всех остальных. Потом отправиться в Итцхак, чтобы найти твою семью…

Алейда схватила ее за руку, глазами умоляя не продолжать.

– Пожалуйста, не надо. Ты же знаешь, что я не помню свою семью. У меня ничего не осталось, ни одного воспоминания. Проклятие украло их уже давным-давно.

Эмберлин сглотнула и переступила с ноги на ногу.

– Кроме того, – продолжала Алейда, – они даже не подозревают, что со мной что-то не так, благодаря тем письмам, которые Малкольм заставляет нас писать. Подумай только! Если мы заявимся к ним с такими дикими заявлениями, они решат, что мы выжили из ума.

– А может, и нет! Мы не знаем наверняка, – пробурчала Эмберлин, дико размахивая руками. – Я готова уйти в любое время, но жду тебя, Алейда. Если сбегать, то только вместе. Мы просто должны быть храбрыми, решительными.

На лице Алейды отразилась боль, когда она посмотрела на нее. Эмберлин улыбнулась в ответ. Волнение и надежда на прекрасное будущее бились в ее груди, обжигая подобно неистовому пламени.

Надежда. Побег.

Жизнь без Малкольма.

– Давай сделаем это, – прошептала Эмберлин. – Давай убежим. Только ты и я.

Алейда нахмурилась.

– Как ты можешь даже думать о том, чтобы бросить сестер?

Сердце Эмберлин сжалось.

Конечно, она не хотела оставлять их. Она защищала каждую из них, помогала всем, кого втянули в эту проклятую реальность. Обнимала, когда они ночью просыпались с воплями, взывая к своим семьям и потерянным жизням. Когда-то Эсме делала для сестер то же самое – поддерживала их до тех пор, пока лица родных и близких полностью не стирались из памяти, пока Марионетки не забывали, по ком они плачут. Эмберлин безмерно любила их всех.

Она посмотрела на свое запястье. Тонкий бронзовый браслет плотно прилегал к коже, а на металле было выгравировано незнакомое ей имя. Флориса. Оно явно принадлежало человеку, которого, как Эмберлин была уверена, она когда-то любила, но уже не могла вспомнить. Тому, кого она, возможно, смогла бы найти, если бы только у нее хватило смелости сбежать. Она провела по имени большим пальцем, ощущая каждую выгравированную букву. Это придало ей сил.

– Если попытаемся бежать все вместе, я гарантирую, что не пройдет и шести часов, как мы окажемся в его лапах и будем замучены до беспамятства. Но у нас с тобой больше шансов спастись. Потом, когда будет безопасно, мы вернемся за ними. Забьем тревогу или пошлем кого-нибудь спасать их. Но, чтобы такое вообще стало возможным, нам придется оставить Марионеток. И я готова на это пойти.

Алейда моргнула, и на лице ее появилась грустная улыбка. Она обошла Эмберлин.

– Ну, а я не готова. Я ни на минуту не оставлю их с ним, – выдохнула она. – Они не должны страдать из-за нас, а Малкольм непременно накажет их за наш побег.

Развернувшись на каблуках, Эмберлин увидела, что Алейда быстро отдаляется от нее. Зияющая пустота в груди, оставшаяся после утраты Эсме, запульсировала с новой силой. Алейда скрылась в темноте, словно призрак, и устремилась обратно к театру. К Малкольму и его бесконечным танцам. К жизни, в которой у них не было иного выбора, кроме как исполнять желания Кукловода. Когда ночные тени поглотили Алейду, Эмберлин глубоко вздохнула.

Наконец, она отправилась следом, делая один крошечный шаг за другим.

Это был еще не конец. Не сейчас, когда они знали, что их медленно толкают в бескрайнюю тьму смерти. Ей нужно было убедить Алейду бежать вместе, пока проклятие не поглотило их обеих. Пока оно не разрушило их разум, тело и души – все то, что Малкольм медленно отнимал у них. Эмберлин была уверена, что если они уйдут от него достаточно далеко, то его проклятие перестанет их контролировать.

В противном случае им не оставалось ничего другого, кроме как гадать, какая из сестер падет следующей. Когда смерть заберет их самих.