Читать книгу Дыши - - Страница 2

На Москву идёт мокрый снег,

В Питере он давно.

И куда-то идёт человек

Вопреки погодам назло.

И куда-то бежит река,

Тихо мёрзнет от кошки след,

И кому-то наверняка

Нужен чей-то простой ответ.

Я стою, закрываю глаза,

И тогда всемогущ, как Бог…

Горы, степи, над нивой гроза,

Перекрёстки чужих дорог.

Очень жаль, ничего тут нет.

Кем-то наспех задёрнуты шторы.

На Москву идёт мокрый снег.

Остальное – одни разговоры…

Бессознательность от сознания —

Будь спонтанным, как всё бытиё.

Я скитаюсь по мирозданиям,

В листопаде смотрю на неё.

На действительность без «отчётливо»,

Без терзаний и боли в душе.

К человечеству без человечности

Привыкаю в своём мятеже.

Я вновь живу как будто вопреки,

Гадая на судьбу кофейной гущей.

А где-то в поле видны огоньки

Далёких домиков, где всё должно быть проще.

Там молятся, наверно, перед сном,

И на рассвете крестятся иконам.

Туда мне хочется, когда в душе темно,

Прильнуть к горящим тёплым светом окнам.

И водку я закусывал арбузом.

И был июль с палящим белым солнцем.

Стругацких томик мне жужжал над ухом.

И легкость бытия, звезда в колодце.

И бабочками ветер был наполнен.

Я шёл за грозами и полон был собой.

Любой, кто мне в глаза смотрел при встрече,

Хотел сказать: «А можно, я с тобой?»

У меня так тихо на душе,

Словно снег прошёл

                      в больничном парке.

Прячутся стихи в карандаше,

И под снегом маются фиалки.

И как будто нужно дальше жить,

Память не тревожа многоточьем,

Но невольно хочется уплыть,

Улыбаясь как бы между прочим.

Домой, к святыням прикоснуться,

Растрогав вновь себя до слёз,

От сна страстей своих очнуться,

Вернувшись к чувствам прежних грёз.

Я к дому мчусь, к родному крову,

К местам, где Родина моя.

По куполам душа тоскует,

По звоннице монастыря.

Там, в тихой роще монастырской

И у заросшего пруда

Бродил мальчишкой беззаботным,

Но было всё невесть когда.

Где запах ладана и тайны,

Лампады свет всю ночь горит.

И, как незыблемая вера,

Стена монастыря стоит.

Там я врачую свою душу,

Там одиночество манит.

В звездах безмолвной тихой ночью

Земля с Вселенной говорит.

Среди полей, заснеженных ненастьем,

Где тяжесть неба душу жмёт к земле,

Где от простора сердце бьётся чаще,

А день проходит в тихой мутной мгле,

Есть место, что запомнил навсегда я.

В часы, когда душа теряет свет,

Закрыв глаза, пути не разбирая,

Стремлюсь туда, куда дороги нет.

В том поле, где в сугробах утопая,

Храня смиренной веры монолит,

Крестом сутулым небо подпирая,

Церквушка полусгнившая стоит.

Сюда уже давно не ходят люди,

Но, растворяясь в этой тишине,

Незримый колокол здесь

                                     слышно по округе,

И будто свет сочится в темноте.

И ангелы парят над этим светом,

Служа в забытом всеми алтаре,

Где в брошенном писании открытом —

Дарованные истины земле.

В истлевшей черноте иконостаса

И в мёртвой глубине алтарных врат

Струится свет, всесильный и великий,

Над сгнившей роскошью верша

                                                   святой обряд.

Когда мне нелегко и душу мрак неволит,

Иль гниль, как роскошь, сердцу навредит,

Я вспоминаю ту церквушку в поле,

Как крестик, почерневший на груди.

Что-то с нами со всеми случается.

Верим, ждём, а потом – как пойдёт.

Видно, слабости наши кончаются,

А эмоции – это не в счёт.

Верить, ждать и ключи не выбрасывать,

Делать ставку на «может быть», «вдруг».

Только душу свою расхолаживать,

Как бы гнев свой продать за испуг.

Ладно, ладно, пусть будет, что встретится.

Я не первый, кто нравится бездне.

Но вы знайте: она всё же верится!

И я буду твердить: «Воскресе!»

Мне очень многое дано,

Я очень многое осилил.

И даже там, где всем темно,

Я вёл незрячих, вёл и видел.

Я чувствую и цвет, как звук,

Как связано всё воедино.

Как вечность трогает без рук

Всё то, что время мне дарило.

И лишь того, что там во мне

Не суждено мне взять под стремя.

Такая плата за талант —

У всех иных такое бремя.

А Бог, наверно, сирота.

И нас придумал так, от скуки.

Смотрел на жилистые руки.

Так надоела пустота…

А может, я хороший человек.

Ты знаешь, может быть, хороший.

И задержавшись кратко у дверей,

Я оглянусь, улыбкой огорошив.

И просто так пойду на свет лучей,

С улыбкой этой и никем не спрошен.

А может, я хороший человек.

И все же может быть, что я хороший.

Туман поднимался и зыбился,

И таял в серебряной мгле.

В окутанном саване виделось

Мне то, что приходит извне.

Там топкое, серое, хлипкое,

Добытое в сумрачном сне,

Горячкою мучалось жуткою —

Наверно привиделось мне.

Прозрачный свет

                        лился изцеженный,

И вторили свету гласа.

Что самый желанный,

                           чуть сдержанный,

Свет лучше, чем та пелена.

И кротко вдыхая признания,

Споткнувшись о звон мечей,

Тебя воспеваю, Сознание,

И нет ничего прочней.

Я с неизбежностью смиряюсь,

Глазами гладя потолок.

Мне подошло бы слово «каюсь»,

Но разве вынес я урок?

За занавеской бьётся время,

Там солнце гаснет и встаёт.

Всё тот же мир, всё то же бремя,

По кругу, но всегда вперёд.

Всё тот же я. Опять рождаюсь,

Опять бегу и снова прах.

Мне подошло бы слово «каюсь»,

Но здесь уместней слово «страх».

Над головой, качаясь, дышат сосны.

Вдыхаю и молчу. И тишина.

Закрыв глаза, я слышу – зреют росы.

И, вроде бы, дилемма решена.

Я вновь один, как был и будет после.

И только в этом суть, и суть проста.

Дыши, живи, вдыхай и будь свободен,

Проснись и осознай: всё – пустота.