Читать книгу Развод без обратного билета - - Страница 2

Вспышка. Ещё одна. И ещё.

Последние кадры. Невеста кружится в своём платье цвета шампанского, жемчужные нити в её волосах ловят свет хрустальных люстр. Красиво. Идеально.

– Лида, вы волшебница! Спасибо огромное! А вы точно не останетесь на банкет?

– Спасибо, но мне нужно обработку начинать, – вру, застёгивая чехол камеры. – Хочу, чтобы к Новому году у вас уже были первые фото.

На самом деле хочется просто сбежать, и даже то, что эта съемка последняя в этом году никак не греет.

В гардеробе наматываю шарф в три оборота. Шерсть колется даже через водолазку. Декабрьский Петербург не прощает легкомыслия. На улице мороз тут же впивается в щёки тысячей микроскопических иголок. Но после духоты банкетного зала холод бьет по щекам почти приятно.

Снег валит крупными хлопьями. Такой идеальный, киношный, какой бывает только в последние дни декабря, когда город готовится к главному празднику года. В витринах мигают гирлянды, из каждого кафе доносится "Last Christmas", и только я иду по этому празднику жизни с кейсом фототехники и пустотой в сердце размером с двухкомнатную квартиру на Петроградке.

Снег скрипит под ботинками. Как будто идёшь по битому стеклу чьих-то надежд. Фонари вдоль набережной создают жёлтые круги света, и в каждом медленно вальсируют снежинки.

До дома двадцать минут пешком. Можно взять такси, но я специально иду. Тяну время перед возвращением в пустоту. Мимо проносятся влюбленные парочки: он несет ее на спине, она визжит и целует его в заснеженную макушку. У входа в "Буквоед" целуется пара подростков. Неумело, носами друг в друга, но с таким упоением, будто изобретают поцелуи заново. Желудок скручивается в тугой узел.

Возле парадной уже насыпало небольшой сугроб, и дверь открывается с уставшим не то скрипом, не то вздохом. Топаю на пятый, придерживаясь за перила. Ступеньки стёрты поколениями жильцов до опасной покатости.

Дома, не включая свет, скидываю ботинки. Потом уберу. Сумка с аппаратурой аккуратно ставится на стол – это святое. В квартире холодно. Забыла утром поднять температуру на термостате. Или не забыла. Какая разница, греться-то некому.

Щёлкаю выключателем на кухне, свет бьёт по глазам. На столе коробка с ёлочными игрушками, которую я достала ещё пятнадцатого декабря. Так и стоит не распакованная. Рядом гирлянда спуталась в гордиев узел проводов.

Открываю холодильник. Йогурт, просроченный на три дня. Половина лимона в плёнке. Бутылка просекко, которую мы открывали с Антоном в ноябре, праздновали его повышение. Не допили. Метафорично до тошноты.

Выливаю выдохшееся вино в раковину. Пузырьки слабо шипят, как последний вздох умирающего праздника.

В гостиной ещё хуже. Пустой угол, где должна стоять ёлка. На журнальном столике наша с Антоном фотография с отпуска в Сочи. Почему я её ещё не убрала? Хватаю рамку, замахиваюсь, чтобы швырнуть в окно, но рука застывает в воздухе. Ставлю обратно. Аккуратно поворачиваю фото лицом к стене. Вот так. Не видеть твою идеальную улыбку предателя.

Сажусь на диван, прямо в пальто. В квартире так тихо, что слышно, как тикают часы на кухне. Тик-так, тик-так. Отсчитывают секунды до Нового года. До новой жизни, которую я не знаю, как начать.

И тут что-то во мне ломается. Резко встаю.

– Хватит, – говорю вслух пустой квартире. – Хватит, хватит, хватит!

Хватаю коробку с игрушками, рву скотч. Стеклянные шары выкатываются на стол – красные, золотые, серебряные. Дед Мороз с отколотой краской на носу. Ему лет тридцать, ещё мамин. Ангелочки из соломы. Гирлянда из стеклянных бус.

Но ёлки нет.

На часах половина десятого. Ёлочные базары работают до десяти. Если побежать… Шапку натягиваю уже в лифте.

Бегу. Поскальзываюсь на повороте, чудом удерживаю равновесие. Вода в канале Грибоедова подо мной чёрная, как провал в никуда. Итальянский мост скользкий, перила обледенели.

– Девушка, мы уже закрываемся! – кричит продавец, узбек в грязном халате Деда Мороза и ушанке.

– Пожалуйста, мне только ёлку!

– Вам покороче? Или ветки? – закатывает глаза.

– Самую красивую, – упрямо качаю головой. – И высокую. Под потолок чтоб.

Он показывает трехметровую канадскую ель – пышную, симметричную, пахнущую хвоей и чудом. Стоит как чугунный мост, но какая разница. Достаю карточку.

– Доставка есть?

– Закончилась на сегодня. Завтра с утра могу.

Завтра – это уже двадцать восьмое. Завтра – это еще один день без елки. Сую ему деньги не торгуясь. Он пакует ель в сетку, затягивает.

– Я сама.

Он смотрит на меня с сомнением. Я метр пятьдесят, в пальто, без перчаток, явно не готова тащить дерево вдвое больше себя по снежному городу. Может, и не готова. Но мне очень нужно, значит, справлюсь.

– Тяжёлая она, может, завтра?

– Справлюсь! – отбираю у него елку, будто он может передумать мне ее отдавать.

Господи, она правда тяжёлая! Но если женщине чего-то по-настоящему хочется…

Иду обратно. Снег валит стеной. В свете фонарей уже не вальс, а сплошная белая пелена. Набережная пустая, только редкие машины шуршат шинами по свежему снегу. Ель сползает с плеча, цепляется за воротник.

Первые сто метров еще ничего. Адреналин несет. Злость на Антона несет. Упрямство несет. На второй сотне метров начинает ломить плечо. Перехватываю по-другому – тащу за собой, как Сизиф свой камень.

Снег валит все сильнее. В лицо, за шиворот, облепляет ресницы. Под ногами каша из снега с солью – дворники щедро сыпанули реагентов. Ноги разъезжаются. Прохожие обходят меня по широкой дуге: городская сумасшедшая с елкой наперевес.

На середине Итальянского моста силы кончаются. Просто кончаются, и все. Отпускаю елку она падает в сугроб. Пытаюсь удержаться на ногах, но поскальзываюсь и лечу следом.

Лежу на спине в сугробе. Снег набился за шиворот, холодными ручейками течет по спине. Елка придавила ногу. Не больно, просто тяжело. Смотрю в черное петербургское небо, откуда валит и валит снег. Фонари превращают снежинки в золотые точки. Красиво, черт возьми. Красиво и больно.

– Ну и черт с тобой, Новый год! – кричу в небо. – Слышишь? ЧЕРТ С ТОБОЙ!

Эхо разносится по пустой улице. Где-то вдалеке сигналит машина. С Невского доносится шум – там жизнь продолжается, люди спешат по своим делам, встречаются, расстаются, влюбляются, разводятся…

Начинаю смеяться. Истерично, до слез. Лежу в сугробе, придавленная елкой, и смеюсь как ненормальная. Потом смех переходит в плач. Опять. Снова. Как будто этих слез во мне океан, и он никак не может выплакаться до дна.

Это случается внезапно, как прорыв плотины. Сначала одна слеза скатывается по щеке. Потом вторая. А потом я уже рыдаю. Безобразно, в голос, размазывая по лицу тушь, которая обещала быть водостойкой, но даже она не сдержалась.

– Господи, – шепчу в небо. – Ну почему все так? Почему я всегда одна в самые важные моменты? Почему он ушел именно перед Новым годом? Почему я должна сама таскать эту чертову елку? Почему…

Замолкаю. Нет ответа. Только снег падает на лицо, тает на горячих щеках, смешивается со слезами.

С трудом выбираюсь из-под елки. Колени саднят, джинсы промокли насквозь. Встаю, отряхиваюсь. Надо идти дальше. Поднимаю елку – спина простреливает болью. Плевать. Нужно тащить эту зеленую дуру к дому.

И тут вижу.

На Итальянском мосту поставили огромное светящееся сердце. Метров пять высотой, обвитое гирляндами. Оно пульсирует теплым розовым светом, как живое. Как настоящее. Не было его вчера – точно не было, я бы заметила.

Подхожу ближе, волоча елку. У сердца табличка: "Поделись любовью". И еще хештег какой-то, для соцсетей, наверное. Вокруг никого. Только я, елка и это нелепое светящееся сердце посреди ночного Петербурга.

Прислоняю елку к ограде моста. Достаю телефон. Руки окоченели, разблокировка по лицу не срабатывает. Видимо, я сейчас похожа на кого угодно, только не на себя. Набираю код трясущимися пальцами.

Фотографирую сердце, мост, канал Грибоедова, уходящий в снежную темноту. На фото все выглядит волшебно – город-открытка, город-сказка. Только меня на этой открытке нет. И уже не будет.

Открываю мессенджер. Палец сам находит нужный чат – "Матвей О." Последнее сообщение от него, две недели назад: "Как ты?" Я не ответила тогда. Не знала, что ответить. Плохо? Разваливаюсь на части? Умираю от одиночества, но улыбаюсь на свадьбах?

Отправляю фото. Без подписи. Просто фото сердца в ночи.

Ответ приходит мгновенно, хотя обычно он медлит или молчит. А тут будто открыл чат и ждал.

"Красиво. Жаль, меня рядом нет."

Смотрю на эти пять слов. Перечитываю. Еще раз. Жаль, меня рядом нет. Двадцать четыре года дружбы, и он всегда где-то не рядом. На дежурстве. На учебе. С другой девушкой. В другой жизни.

Начинаю печатать: "Приезжай". Стираю. Печатаю: "Мне тоже жаль". Стираю. Печатаю: "Я тут елку тащу одна как дура, упала в сугроб, реву третий час, и мне так хреново, Матвей, так хреново, что хочется сдохнуть прямо здесь в снегу". Стираю.

Отправляю: "Ага".

Он сразу пишет: "Не спишь?"

"Елку покупала."

"Не поздновато?"

"А что?"

"Лид, ты в порядке?"

Нет, хочется написать. Нет, я не в порядке. Я в полной жопе, Матвей. Мне так одиноко, что физически больно дышать.

"Норм. Через пять минут буду дома и спать."

"Лида…"

"Что?"

Три точки. Он печатает. Долго. Потом три точки пропадают. Потом снова появляются.

"Спокойной ночи."

"И тебе."

Убираю телефон. Как всегда. Наше общение никогда не перерастет ни во что большее.

Когда-то давно мы уже упустили свой шанс.

Все шансы.