Читать книгу Попаданец. Я переиграл 1941 - - Страница 3

К середине июня 1941 года Алексей Волков понял: тихие шаги больше не спасут. «Щит» рос, но слишком медленно. А война приближалась с ускорением лавины. Он знал – если не вмешаться на самом верху, всё, что он успел организовать, будет сметено в первые сорок восемь часов. Нужен был контакт. Прямой. Без посредников. Даже если это стоило ему жизни.

Он не был наивен. Он знал, что попасть к Сталину – почти невозможно. Но он также знал кое-что другое: в мае того же года в Политбюро прошла информация о возможной дате нападения от разведчика Рихарда Зорге. Её проигнорировали. Однако сам факт существовал: каналы работали. Значит, можно было использовать их ещё раз – только точнее, конкретнее, неотразимее.

Алексей начал писать.

Не письмо. Не записку. А доклад. Сухой, технический, без эмоций. Только факты, цифры, координаты. Он указал точную дату начала операции «Барбаросса» – 22 июня. Перечислил состав трёх групп армий: «Север», «Центр», «Юг». Обозначил направления главных ударов: Брест, Львов, Каунас. Указал численность немецких дивизий, наличие танковых корпусов, планы по захвату Москвы к октябрю. Добавил данные о подготовке люфтваффе: количество самолётов, базирование, тактику внезапного удара на рассвете. В конце – рекомендации: привести армию в боевую готовность, вывести авиацию с линейных аэродромов, начать эвакуацию промышленности, усилить ПВО крупных городов.

Подписывать настоящим именем было самоубийством. Но под псевдонимом – бессмысленно. Тогда он пошёл на риск: использовал имя, которое имело вес в системе. Он подписался как «Полковник ГРУ, источник “Хроник”» – вымышленный, но правдоподобный. И добавил фразу, которая должна была вызвать реакцию:

«Информация получена из немецкого генштаба через агента с доступом к плану “Барбаросса”. Подтверждена перехватами радиосвязи 15–17 июня. Если меры не будут приняты до 20 июня – Красная Армия потеряет 70% авиации и 50% танков в первые 72 часа».

Он передал доклад через последнюю надежду – через старого знакомого жены своего соседа, который работал в аппарате ЦК. Человек побледнел, но взял конверт.

– Если это шутка…

– Это не шутка, – ответил Алексей. – Это последний шанс.

Два дня прошли в напряжённом ожидании. Ничего.

На третий день – вечером 20 июня – в дверь коммуналки постучали. Не по-обычному. Коротко. Чётко. По-официальному.

Алексей уже ждал этого. Он спрятал все бумаги, уничтожил черновики, оставил только паспорт и трудовую книжку. Когда дверь открылась, на площадке стояли двое в чёрных плащах. Без опознавательных знаков. Но по осанке, по тому, как держали руки – сразу ясно: НКВД.

– Товарищ Волков? Прошу следовать за нами.

– По какому поводу?

– Вам зададут вопросы. В машине.

Он не сопротивлялся. Сопротивление означало пулю в затылок здесь и сейчас. А пока его везут – есть шанс.

Машину он узнал: чёрный «Эмка». Внутри – третий человек. Моложавый, с холодными глазами и блокнотом. Без представления. Без имени.

– Вы автор доклада «Хроник»?

– Я передал информацию.

– Откуда у вас такие данные?

– Из источника в Берлине.

– Какого источника?

– Я не имею права раскрывать.

– Вы ничего не имеете права, товарищ Волков. Вы – никто. А мы – государство.

Допрос длился всю ночь. В подвале на Лубянке. Без пыток – пока. Но с психологическим давлением: яркий свет, часы без остановки, повторяющиеся вопросы, намёки на шпионаж, измену, связь с Троцким. Они проверяли каждое слово его биографии. Его работу на заводе. Его связи. Даже школьные оценки.

Алексей держался. Он не выдавал «Щит». Не называл имён. Говорил одно и то же:

– Я не шпион. Я хочу спасти страну. Через три дня Германия нападёт. Если вы меня посадите – вы потеряете последние часы на подготовку.

Утром 21 июня его вдруг вызвали в другой кабинет. Там сидел человек в генеральской форме – не НКВД, а армейский. С усталым лицом и сигаретой в пальцах.

– Ты утверждаешь, что знаешь будущее?

– Я знаю планы врага.

– Почему Сталин должен тебе верить?

– Потому что Зорге уже говорил то же самое. Потому что ваши собственные радисты слышат немецкие частоты. Потому что граница кишит диверсантами. Потому что… – он замолчал, потом добавил тихо: – Потому что я не хочу, чтобы миллионы людей умерли зря.

Генерал долго смотрел на него. Потом встал, подошёл к телефону, набрал номер. Алексей не слышал разговора, но по интонации понял: звонок – наверх. Возможно, даже в Кремль.

Через час его снова увели. На этот раз – в машину без окон. Везли долго. Он считал повороты, запоминал время. Догадывался: едут куда-то за город.

Привезли в закрытый особняк под Москвой. Там его обыскали, сняли одежду, дали простую форму. Провели через коридоры с охраной. И наконец – в кабинет.

За столом сидел Сталин.

Не на портрете. Не в кинохронике. А живой. С трубкой в руке, с тяжёлым взглядом, с морщинами, вырезанными временем и властью.

– Так это ты тот, кто знает, когда начнётся война? – произнёс он низким, хрипловатым голосом.

Алексей не стал кланяться. Не стал оправдываться. Он просто сказал:

– Да. 22 июня. В 3:15 утра по московскому времени. Первый удар – по Бресту и Львову. Главная цель – Москва. План – уничтожить Красную Армию за шесть недель.

Тишина длилась почти минуту.

– Откуда ты это знаешь?

– Из будущего.

– Что значит – из будущего?

– Я помню то, чего ещё не было. Я видел, как падает Киев. Как горит Минск. Как Ленинград голодают. Я видел Победу… но ценой двадцати семи миллионов жизней. Этого можно избежать. Но только если начать действовать сейчас.

Сталин молчал. Куря трубку. Глядя сквозь него.

Потом вдруг спросил:

– А почему Гитлер нападёт? Мы же дали ему всё: хлеб, нефть, руду. Он воюет с Англией.

– Он считает СССР слабым. И прав. Армия разгромлена чистками. Командиры боятся принимать решения. Авиация – на открытых аэродромах. Танки – без горючего. Он хочет уничтожить нас до зимы. И у него есть для этого всё.

Сталин встал, подошёл к карте.

– Допустим, ты прав. Что ты предлагаешь?

– Привести армию в полную боевую готовность сегодня ночью. Вывести самолёты в резервные аэродромы. Разрешить открывать огонь на границе без приказа. Начать эвакуацию заводов. Арестовать всех немецких дипломатов и агентов. И… – он сделал паузу, – дать командирам право действовать самостоятельно. Без ожидания приказа из Москвы.

Сталин резко обернулся.

– Ты хочешь анархии в армии?

– Я хочу, чтобы армия выжила. Сегодняшняя система требует согласования каждого выстрела. А завтра враг ударит внезапно. Те, кто будет ждать приказа, умрут первыми.

Ещё одна долгая пауза.

– Если ты ошибаешься… тебя расстреляют как провокатора.

– Если я прав – вы спасёте страну.

Сталин ничего не ответил. Просто кивнул охране.

Алексея увели.

Он ожидал камеры. Или расстрела. Но его снова посадили в машину и повезли обратно в Москву. На Лубянку. Там его бросили в одиночную камеру без окон. Без часов. Без еды. Только вода.

Он не знал: поверил ли Сталин? Или просто проверяет его на прочность?

Прошло несколько часов. Может, сутки. Он терял счёт времени.

А потом – новый допрос. Но уже не один. В комнате сидели трое: офицер ГРУ, сотрудник НКВД и… человек в штатском, которого он не знал, но чувствовал – высокий уровень.

– Товарищ Сталин принял решение, – сказал тот. – Армия получила приказ №1: повысить степень боевой готовности. Авиацию начали переводить на резервные аэродромы. Пограничникам разрешили усиленное патрулирование. Но… – он сделал паузу, – открытый огонь без приказа – запрещён. И эвакуация промышленности отложена: «паника недопустима».

Алексей закрыл глаза. Это был компромисс. Полумера. Лучше, чем ничего… но недостаточно.

– А меня?

– Ты останешься под надзором. Твои связи проверяются. Если выяснится, что ты связан с врагом…

– Я не связан ни с кем, кроме своей страны.

Его вернули в камеру. Но теперь – с матрасом и хлебом.

Ночью 21 июня он не спал. Слушал, как где-то вдалеке гудят поезда. Как гудят самолёты. Как живёт город, не зная, что завтра станет другим.

Он сделал всё, что мог.

Правду донёс.

Система – почти послушала.

Но почти – не значит «довольно».

Когда в камере начало светлеть, он услышал первый гул. Не обычный утренний шум. А нарастающий, глухой, металлический.

Люфтваффе.

Война началась.

И он был заперт в подвале, когда весь мир горел.

Позже, много позже, он так и не узнал: был ли это арест… или испытание?

Был ли побег возможен?

Или его оставили здесь специально – чтобы он не мешал «большой игре»?

Но в тот момент, слушая рёв бомбардировщиков над Москвой, Алексей понял одно:

Голос из будущего был услышан.

Но история – не слушает шёпот.

Она требует крика.

И крови.