Читать книгу Инструкция по оживлению драконов - - Страница 2

Тьма поглотила его, как вода – брошенный камень. Лоркан мчался по низкому, сырому коридору, прижимая к груди увесистый фолиант, который, казалось, с каждым шагом становился тяжелее. Железный ключ впивался ему в ладонь, а кристалл памяти, переданный Элиасом, пылал в кармане тусклым, тревожным теплом. За спиной, уже далеко вверху, в сердце Северной башни, пронесся приглушенный, искаженный толщей камня звук – не грохот, а скорее глубокий стон самой скалы, будто невыносимая тяжесть легла на ее древние плечи. Это лопнула ловушка. Малкайр свободен.

Мысль об этом заставила юношу прибавить шагу, спотыкаясь о неровности пола, который здесь, в нижних ярусах, был не вымощен, а просто вырублен в породе. Воздух был спертым, густым от запаха влажной глины, плесени и чего-то еще – сладковатого, тленного, словно от давно забытых в нишах погребальных даров.

«Беги в Предел Забвения. Ищи Башню Хроноса».

Слова архивариуса звенели в его ушах, смешиваясь со стуком сердца и собственным прерывистым дыханием. Предел Забвения. Это было на краю известных карт, за Седловиной Костей, в землях, где, как говорили, время текло иначе и где путешественники сходили с ума, вспоминая то, чего с ними никогда не было. А он – сын простого горного проводника, едва знавший грамоту, – должен был отыскать там башню из легенд.

Коридор разветвился. Лоркан замер, вглядываясь в мрак. Одно ответвление вело вниз, в зияющую, холодную пасть, откуда тянуло ледяным сквозняком. Другое – чуть вверх, и в его конце, едва уловимо, мерцал бледный, размытый свет, словно от отражения лунного света на воде. Элиас не успел сказать, куда идти.

Он сунул руку в карман, сжимая кристалл. Может, в нем есть ответ? Но как им воспользоваться? Он не был магом, не был ученым. Он был просто… Лорканом. Обычным парнем, который теперь бежал, неся в руках последнюю надежду мира, которую не мог даже прочесть.

Внезапно яйцо, засунутое за пазуху, снова дрогнуло. На этот раз сильнее. Теплая волна разлилась по его груди, успокаивая, почти укачивая. И в тот же миг в его сознании, не через уши, а изнутри, прозвучал шепот. Не голос. Скорее, тень голоса, образ, рожденный не словами, а чистой интуицией: *Вниз. Где течет древняя вода. Где память камня еще жива.*

Лоркан вздрогнул, озираясь. Он был один. Шепот был тихим, ясным и исходил… от яйца. Или от кристалла? Или его разум, сжатый тисками ужаса, начал порождать видения?

Не решаясь больше раздумывать, он свернул вниз, в холодную пасть туннеля.

Спуск оказался крутым и опасным. Ступени были стерты временем и скользкие от конденсата. Света не было вовсе, и Лоркан двигался на ощупь, прижимаясь плечом к шершавой стене. Он потерял счет времени. Возможно, прошло полчаса, возможно, целая вечность. Единственным ориентиром был все усиливающийся шум – глухой, низкий гул, словно где-то внизу дышало гигантское существо. И запах сменился: теперь пахло озоном, железом и… статичностью, словно воздух перед грозой, который застыл на тысячи лет.

Наконец туннель вывел его на узкую каменную галерею, нависавшую над головокружительной пропастью. Лоркан ахнул, прижавшись к стене. Перед ним открывался колоссальный подземный каньон. Его противоположную стену не было видно – ее скрывала непроглядная тьма. А внизу, на дне пропасти, текла река. Но не из воды. Из света. Медленная, величественная, мерцающая тысячами тусклых серебристых искр, она извивалась в глубине, словно жидкое светило, заточенное в каменные тиски. От нее исходил тот самый призрачный свет и гул – песня текущего времени, запертого под землей. Это была Лепестковая река, или Река Забвенных Воспоминаний, о которой Лоркан слышал лишь в сказках няни. Говорили, что она собирает отблески утраченных мгновений и уносит их в небытие.

Галерея шла вдоль пропасти. Идя по ней, Лоркан чувствовал, как странная усталость охватывает его разум. Всплывали обрывки воспоминаний, не его собственных: детский смех в незнакомом дворе, вкус несуществующего фрукта, боль от раны, которой у него никогда не было. Река воровала настоящее, подменяя его эхом чужих прошлых жизней.

Он заставил себя идти, упираясь взглядом в камень под ногами, стараясь не смотреть в гипнотизирующую бездну. Фолиант тянул его руки к земле. Вдруг яйцо снова подалось, и теплый импульс заставил его поднять голову.

Впереди, там, где галерея, казалось, обрывалась, в самой скале зиял проем. Не природный, а тщательно обработанный, в форме заостренной арки. Над ним виднелась потускневшая от времени мозаика, выложенная из темных камней и мерцающих осколков того же вещества, что текло внизу. На мозаике был изображен дракон, но не летящий в огне и ярости, а свернувшийся кольцом, кусающий собственный хвост. Его глаз был выполнен из единственного крупного осколка светящейся породы и смотрел прямо на Лоркана с бездонной, древней печалью. Вокруг, по краям арки, шла надпись на том же витиеватом языке, что и в книге.

Подойдя ближе, Лоркан почувствовал, как кристалл памяти у его груди вспыхнул жарко, почти обжигая. Он вытащил его. Камень пульсировал мягким синим светом, синхронно с мерцанием реки внизу. Безотчетно, повинуясь внутреннему порыву, Лоркан поднес кристалл к надписи над аркой.

Буквы, одна за другой, начали светиться тем же синим светом. Они не складывались в понятные слова – его разум не был готов к их расшифровке, – но смысл, чистый и невербальный, проник в его сознание, как вода в песок: **«Привратник спит. Ключом служит потеря. Чтобы войти, отдай то, что никогда не вернешь: миг до того, как все изменилось».**

Лоркан замер в недоумении. Что это значит? Он потянулся рукой к проему, но на расстоянии ладони воздух загустел, стал упругим и холодным, как лед. Проход был запечатан невидимой силой.

«Отдай миг до того, как все изменилось».

Он закрыл глаза, отчаянно пытаясь понять. И перед внутренним взором, яснее всего на свете, встал тот последний, безмятежный миг. Он стоял на пороге их старого дома в предгорьях Амберленда. Запах хлеба, который пекла мать. Голос отца, напевающего что-то из кузницы. Лучи заходящего солнца, которые ложились на деревянные ступеньки, теплые под босыми ногами. Чувство абсолютной, нерушимой безопасности. Миг до того, как на горизонте показались черные дымные столбы. До первых криков. До того, как отец, бледный, втолкнул ему в руки сверток с яйцом и сказал бежать, не оглядываясь. До того, как мир раскололся на «до» и «после».

Это воспоминание было его святыней, последним прибежищем в ночах, наполненных кошмарами. Отдать его? Пустить по этой реке забвения?

Сердце сжалось от боли. Но он вспомнил глаза Элиаса в последнюю секунду – решительные, пожертвовавшие всем. Вспомнил тепло яйца у своей груди, его тихий зов. Вспомнил отца. Он не бежал, чтобы просто спасти свою жизнь. Он бежал, чтобы дать шанс чему-то большему.

Со слезами на глазах, но с твердым намерением, Лоркан сосредоточился на том солнечном мгновении. Он вытащил его из глубин памяти, представил в деталях: каждую щепку на ступеньке, каждую ноту в отцовском напеве, каждый лучик света. А потом… отпустил. Мысленно разжал пальцы и позволил образу уплыть, раствориться, утечь в сияющую бездну.

Он почувствовал, как что-то внутри оборвалось. Теплый, живой уголок его души потух, стал плоским, как страница из чужой книги. На его месте осталась только пустота и леденящее знание утраты. Он больше никогда не вспомнит тот миг с такой же сокровенной остротой. Он отдал его.

Раздался тихий, мелодичный звон, словно треснул хрустальный колокольчик. Невидимая преграда в проеме исчезла, и воздух снова задвигался, потянув из глубины прохладным, сухим ветерком, пахнущим пылью и звездами. Мозаичный дракон на арке вздохнул – свет в его глазу вспыхнул ярче на мгновение и погас.

Лоркан, чувствуя себя опустошенным, переступил порог.

Он оказался в круглом зале, гораздо меньшем, чем Беззвучные Своды, но от этого не менее впечатляющем. Стены здесь были отполированы до зеркального блеска и отражали его самого – испуганного, запачканного, с огромной книгой в руках – в бесконечных повторениях, уходящих в иллюзорную даль. В центре зала на низком пьедестале лежал один-единственный предмет: каменный диск толщиной в ладонь и диаметром с колесо телеги. На его поверхность были нанесены концентрические круги, испещренные теми же непонятными символами, и семь сложных фигур из вставленного металла, похожих на стрелки или указатели.

Это была не карта. Это было нечто иное.

Как только Лоркан сделал шаг к диску, стены-зеркала ожили. В них пошли волны, и отражения изменились. Теперь в них был не он, а призрачные, полупрозрачные образы. Он увидел летящих существ из плоти пламени и тени, огромные крылья, закрывающие небосклоны городов из белого мрамора. Услышал рев, от которого дрожала земля, и песнь, от которой на глазах наворачивались слезы. Драконы. Каждое зеркало показывало своего, хранило его уникальный, сияющий образ.

Он подошел к диску. Кристалл памяти на его груди пылал теперь ровным, сильным светом. Лоркан осторожно положил фолиант на пол и прикоснулся пальцами к холодной поверхности камня.

Зал взорвался светом и звуком.

Визуальный шквал обрушился на него. Он не видел, а *ощущал* ландшафты: бескрайние степи, где травы пели под крыльями ветров, огненные бездны вулканов, служившие колыбелями, ледяные пустыни, где время замирало в бриллиантовых кристаллах. Он почувствовал вкус высоких слоев атмосферы на несуществующем языке, боль от потери сородича, радость первого полета птенца. Это была память не человека, а вида. Расовая память драконов, влитая в этот камень – Хранилище Отголосков.

И сквозь этот хаос воспоминаний пробилась одна четкая, ясная мыслеформа, обращенная прямо к нему: **«Носитель Последнего Яйца. Ты заплатил вступительную цену. Путь открыт. Но знай: Башня Хроноса не место. Она – существо. И она ждет не ключа, а правильного вопроса. Найди Того, Кто Помнит, не во внешнем мире, а в сонме этих теней. Один из этих отголосков – не память о драконе. Он – память дракона о чем-то ином. Он – Тот, Кто Помнит. Спроси его. Но будь осторожен: его ответ сотрет тебя из настоящего, чтобы вписать в прошлое, откуда только и можно достичь Башни».**

Голос (если это можно было назвать голосом) умолк. Свет угас. Зеркала снова стали просто зеркалами, показывая его бледное, потрясенное лицо. Лоркан тяжело дышал, его разум был переполнен чужими жизнями. Он упал на колени перед диском, пытаясь осмыслить сказанное. Ему нужно было не искать кого-то в огромном внешнем мире. Ему нужно было найти правильный отголосок здесь, среди тысяч. И задать вопрос. А затем… стереться из настоящего. Что это значило? Он умрет? Исчезнет?

Страх сковал его. Он был не героем. Он был мальчишкой, который хотел, чтобы все это кончилось. Чтобы он мог вернуться к своему дому, к тому теплому порогу… которого больше не существовало даже в его памяти.

Тогда яйцо дрогнуло снова. И на этот раз не просто импульсом. Изнутри, сквозь скорлупу, пробился луч света. Не яркий, а мягкий, золотисто-жемчужный. Он вырвался наружу и уперся в одно из зеркал на стене – не в то, что прямо напротив, а в одно из боковых, показывавшее не величественного змея, а небольшого, изящного дракончика цвета зимнего неба, сидевшего на скале и смотрящего не в небо, а… вниз, на свои лапы, в которых он держал какой-то мелкий, сложный предмет, похожий на механизм из шестеренок и прожилок света.

Отголосок этого дракона был тише других. В нем не было мощи полета или ярости битвы. В нем была глубокая, сосредоточенная печаль и бесконечное, пронзительное любопытство. Любопытство не к звездам, а к тому, как устроена песчинка. Не к сражениям, а к тому, как шелестит время, проходя сквозь крыло бабочки.

*Этот*, – прошептало что-то внутри Лоркана. – *Спроси этого*.

Он поднялся, подошел к тому зеркалу. Его отражение наложилось на образ маленького дракончика. Лоркан заглянул в бездонные, умные глаза тени, отраженной в камне.

– Кто ты? – тихо спросил он вслух.

Зеркало задрожало. Образ дракончика ожил. Он поднял голову и посмотрел прямо на Лоркана. Его пасть не шевельнулась, но слова, тихие, словно шелест пергамента, возникли в самой голове юноши:

**«Я – Аэлис. Последний Летописец. Хранитель Вопроса, на который нет ответа. Ты принес Яйцо. Значит, пришло время задать следующий вопрос по очереди».**

– Какой вопрос? – выдохнул Лоркан.

**«Вопрос, который задавали все мы, драконы, перед тем как погрузиться в сон, ставший смертью. Вопрос, на который не смогли ответить. Ты – человек. Возможно, твой разум, ограниченный и прямой, увидит то, что не смогли увидеть наши, вечные и кривые. Слушай: "Что тяжелее: память о том, чего не было, или забвение того, что было?"»**

Лоркан замер. Это была не загадка на смекалку. Это был парадокс, разрывающий разум. Он думал о том миге у порога, который он только что отдал. Теперь этого не было в его памяти. Но он знал, что это было. Что же тяжелее – ноша утраченного, но существовавшего счастья или пустота от его отсутствия, которая теперь заполнила его изнутри?

Он посмотрел на яйцо, которое светилось ровным, уверенным светом. Посмотрел на книгу, лежащую на полу – инструкцию по оживлению, которая начиналась с вопросов, а не с ответов. И понял. Это не было испытанием на интеллект. Это было испытание на опыт. На прожитую боль.

– Забвение того, что было, – медленно, вкладывая в каждое слово всю свою свежую, кровоточащую потерю, сказал Лоркан. – Тяжелее. Ибо память о несуществующем – это просто фантазия, призрак. Ее можно развеять. А забвение реального… это дыра в мире. Это не отсутствие чего-то, а присутствие ничто. Оно тяжелеет с каждым днем, потому что ты знаешь: там должно было быть что-то светлое, но там пусто. И эта пустота гложет тебя изнутри. Она и есть самая тяжелая ноша.

В зеркале воцарилась тишина. Образ дракончика Аэлиса замер, его глаза расширились, будто в изумлении. Потом он медленно кивнул.

**«Интересно. Неправильно. Но… интересно. Ты ответил не Истиной, а Правдой. Своей правдой. Этого достаточно. Я – Тот, Кто Помнит. Я помню не только драконье. Я помню вопрос, который задало нам Существо, называющее себя Башней. И помню, что мы не смогли ответить. Твой путь лежит не к Башне. Твой путь лежит *через* меня. Прими память. И стань забытым».**

Прежде чем Лоркан успел что-либо понять, образ в зеркале ринулся вперед. Не разбив стекла, он выплеснулся из него потоком синего света и теней, хлынул в Лоркана через глаза, уши, кожу. Это не было насилием. Это было… принятием. Но вместе с памятью Аэлиса в него вошло нечто иное – закон, правило этого места.

Зеркала вокруг погасли. Отражающие поверхности стали матовыми, серыми, мертвыми. Каменный диск на пьедестале рассыпался в мелкую пыль. Лоркан почувствовал, как реальность вокруг него начала терять краски, плотность, значение. Его собственные воспоминания – не только тот солнечный миг, а все: лицо матери, первые шаги, страх во время побега – стали блекнуть, отдаляться, как сон после пробуждения.

Цена. Чтобы быть вписанным в прошлое, нужно стереться из настоящего.

Он падал на колени, цепляясь за последние обрывки собственного «я». Он видел, как его руки начинают просвечивать. Слышал, как его собственное сердцебиение затихает, растворяясь в гуле вечной реки за стенами. Это был конец. Не героическая смерть в бою, а тихое, беззвучное растворение в чужих воспоминаниях.

Его последним ясным ощущением было тепло яйца у груди. И новый, чуждый голос в голове – спокойный, печальный, бесконечно древний. Голос Аэлиса, Летописца:

**«Не бойся, носитель. Забвение – лишь иной способ существования. Мы идем туда, где время течет вспять. Мы идем на встречу с Башней. Спокойной ночи, Лоркан. И… доброе утро».**

Тьма, на этот раз окончательная и беспросветная, накрыла его с головой. Его физическая форма рассеялась, как дым. На холодном полу круглого зала остались лежать только три предмета: «Инструкция по оживлению драконов», железный ключ и теплое, мерцающее яйцо. А там, где секунду назад был мальчик, висел лишь легкий туман, который через мгновение испарился без следа.

Лоркан перестал существовать в настоящем. Его история была вырвана из книги времени.

А высоко над ним, в мире солнечного света и страха, Рыцари Пепла, ведомые ледяным гневом лорда Малкайра, начинали прочесывать катакомбы. Их следопыты уже вышли на след: обрывок ткани от плаща на камне, едва уловимый отпечаток подошвы в пыли. Охота только начиналась. И они не знали, что их добыча уже ускользнула не в пространстве, а во времени, унеся с собой единственный ключ к воскрешению мира, который они поклялись навсегда похоронить.