Читать книгу Жизнь простого человека во времена Великой французской революции - - Страница 7

Я, Пьер Ларуэ, столяр с улицы Сен‑Мартен, никогда не думал, что буду писать о том, что видел 14 июля. Но когда мой сын попросил: «Расскажи, как всё было на самом деле», – я взял перо и бумагу. Пусть это будет не хроника для учёных, а правда простого человека – такая, какой она осталась в моей памяти и в рубцах на руках.

Утро тревожного дня

В тот день я проснулся от набата. Колокол церкви Сен‑Жермен‑л’Осеруа бил не как обычно – не мерно, а судорожно, будто задыхался. В окне виднелась толпа, бегущая к центру. Жена схватила меня за рукав:

> «Пьер, не ходи! Говорят, солдаты стреляют!»

Но как остаться? Все наши – соседи, товарищи по цеху – уже были на улице. Я накинул жилет, сунул в карман складной нож (не для боя, а так, на всякий случай) и вышел.

По дороге встречал знакомых:

Жана‑сапожника – он нёс две пары старых сапог: «Отдам тем, кто будет баррикады строить».

Мари‑ткачиху – она несла корзину с хлебом: «Люди голодные, надо поделиться».

Антуана‑кузнеца – в руках у него была пика, скованная за ночь: «Это вам не королевские шпаги, это наше оружие».

У Бастилии: страх и решимость

Когда я добрался до площади, сердце упало. Крепость стояла, как скала: высокие стены, узкие бойницы, над воротами – чугунные решётки. А перед ней – мы: сотни простых людей, без мундиров, без знамён, но с глазами, полными гнева и… страха.

Я слышал, как рядом шептали:

> «Там патроны. Без них наши ружья – пустые угрозы».

> «Там сидят наши братья. Их мучают!»

> «Если не возьмём сегодня – завтра нас повесят».

Сначала пытались договориться. От толпы отделились трое – один в сюртуке (видимо, адвокат), двое в рабочих блузах. Они пошли к воротам с белым флагом. Через минуту раздался выстрел. Один из посланников упал.

И тогда всё изменилось.

Штурм: запах пороха и крови

Я не воин. Я умею держать рубанок, а не ружьё. Но когда вокруг тебя люди бегут к стенам, когда слышишь крики и звон железа, ты либо бежишь с ними, либо перестаёшь быть собой.

Мы бросились к баррикадам, которые начали строить ещё ночью. Кто‑то тащил телегу с булыжниками, кто‑то разбирал мостовую. Я схватил брус – тяжёлый, сырой от вчерашнего дождя – и понёс его к перекрёстку. Руки дрожали, но я знал: это не просто дерево. Это щит.

Стрельба усилилась. Пули свистели над головой, где‑то упал мальчишка лет пятнадцати – он нёс воду для стрелков. Я закрыл глаза, но тут же открыл: нельзя. Нельзя отворачиваться.

Кто‑то крикнул:

> «Поджигайте ворота!»

Мы потащили дрова, облитые маслом. Дым повалил густой, едкий. Я задыхался, но продолжал подтаскивать поленья. В ушах стучало: «Только бы не струсить. Только бы не струсить».

Прорыв: первый камень пал

Когда ворота затрещали, толпа взревела. Это был не крик, а какой‑то звериный рёв – так может рычать раненое, но не сломленное животное.

Мы ворвались внутрь.

Я помню:

холодный камень под ногами;

запах гари и мочи (в углах были камеры);

лица солдат – такие же, как у нас, только в синих мундирах;

женщину в рваном платье, которая била кочергой по замку камеры: «Выпустите их! Выпустите!»

Комендант де Лоне пытался говорить. Его слова тонули в гвалте. Кто‑то схватил его за воротник, кто‑то ударил прикладом. Я не смотрел. Я бежал дальше – искать патроны.

Что я нашёл в Бастилии

В арсенальной комнате лежали ящики с пулями и порохом. Я схватил горсть, сунул в карманы. Рядом стоял парень в фартуке пекаря. Мы переглянулись и рассмеялись – нервно, хрипло.

> «Теперь у нас есть чем ответить», – сказал он.

> «Теперь – да», – ответил я.

Мы вынесли порох на площадь. Люди брали его, как хлеб. Кто‑то молился, кто‑то проверял кремни в ружьях. Я смотрел на их руки – в мозолях, в царапинах, в саже – и понимал: это руки тех, кто делает Францию. Не короли, не дворяне. Мы.

После штурма: радость и горечь

К вечеру Бастилия пала. Над ней подняли трёхцветное знамя. Люди обнимались, пели, плакали. Кто‑то раздал вино из разбитого погреба коменданта. Я выпил глоток – горький, как наша победа.

Но радость была недолгой. На мостовой лежали тела. Я узнал сапожника из соседнего квартала, девушку‑цветочницу, мальчишку‑посыльного. Они не дожили до вечера.

Я шёл домой, и в голове крутилось:

> «Мы сломали стену. Но что дальше? Сможем ли мы построить дом, где не будет таких крепостей?»

Жена встретила меня молча. Она вытерла пот и кровь с моего лица, а потом сказала:

> «Ты вернулся. Это главное».

Что осталось со мной

С тех пор я часто прохожу мимо того места, где стояла Бастилия. Теперь там площадь, люди гуляют, дети играют. Камни крепости пошли на новые дома, на мостовые, даже на украшения.

Иногда я трогаю булыжник под ногами и думаю:

> «Этот камень был в той стене. Он помнит крики. Он помнит огонь. Он помнит нас».

Я не знаю, что будет дальше. Знаю только одно: 14 июля я перестал быть просто столяром. Я стал человеком, который видел, как народ берёт свою судьбу в руки. И пусть эта судьба пока неровная, как необработанный брус, – мы будем её строгать. Вместе.